Амалия X обратилась к психоаналитику из-за того, что уровень ее самооценки снизился настолько, что в последние годы у нее возникла депрессия. Всю свою жизнь, начиная с подросткового возраста, в том числе в социальной женской роли, она испытывала огромное внутреннее напряжение, связанное с хирсутизмом (избыточным оволосением). И хотя она смогла скрыть свою беду — сильное оволосение по всему телу — от других, косметическая помощь не повысила ее самооценки и не уменьшила ощущение крайней социальной незащищенности (Goffman, 1974). Ощущение дефекта и невротические симптомы, проявившиеся уже до подросткого возраста, усиливали друг друга, образуя замкнутый круг;навязчивые комплексы и различные симптомы невроза страха затрудняли межличностные отношения и, что еще важнее, удерживали пациентку от вступления в интимные гетеросексуальные отношения.
Аналитик предложил начать лечение этой образованной, достаточно женственной (несмотря на хирсутизм) незамужней и многого достигшей в своей карьере женщине, так как был относительно уверен в возможности изменить смысл, который она приписывала оволосению. В общих чертах аналитик исходил из того, что судьба не определяется телом однозначно и что решающим может стать также отношение к телу значимых других и самого человека. Фрейдовское (Freud, 1 9 1 2d, р. 189) перефразирование известных слов Наполеона в выражение, что наша анатомия есть наша судьба, должно быть изменено в соответствии с психоаналитическим пониманием сути психогенеза половой идентичности. Половая роль и ядерная идентичность формируются под влиянием психосоциальных факторов на основе анатомического пола (см.: Lichtenstein, 1961;Stoller, 1968, 1975;Kubie, 1974).
Клинический опыт подтверждает следующие предположения. Стигматы маскулинности усиливают зависть к пенису и вторично возрождают конфликты эдиповой стадии. Если желание пациентки быть мужчиной было бы осуществлено, то это разрешило бы конфликт гермафродитной схемы тела. В этом случае был бы дан ответ на вопрос: «Кто я — мужчина или женщина?»;исчезла бы неуверенность пациентки в собственной половой идентичности, которая постоянно усиливалась стигматом, и тогда образ Я и физическая реальность соответствовали бы друг другу. Стигматы маскулинности не превращают женщину в мужчину. Такой регрессивный способ, как достижение внутренней уверенности (несмотря на маскулинный стигмат) через идентификацию с матерью, снова возродил старые конфликты в отношениях дочь — мать и привел к возникновению разнообразных защитных процессов. Все эмоциональные и когнитивные процессы пациентки несли на себе печать амбивалентности, например, ей было трудно решить, какого цвета покупать вещи, так как цвет для нее был связан с качеством мужественности или женственности.
Структурируя психоаналитическую ситуацию и сталкиваясь с подобными проблемами, аналитик должен особенно внимательно следить за тем, чтобы асимметричность отношений не усилила у пациента чувства отличия от других. Это важно, потому что представление об отличии — то есть вопрос о схожести и различии, об идентичности и неидентичности — образует общую структуру, в которой проявляются бессознательные проблемы. В описываемом случае аналитику и пациенту удалось относительно быстро установить хорошие рабочие отношения, создав тем самым предпосылки для осознания (в процессе развития невроза переноса) интернализованных ранних форм взаимодействия с первичными значимыми лицами — родителями и учителями. Достигнутые результаты видны по изменению самоуважения пациентки, ее возросшей уверенности в себе и исчезновению симптомов (см,: Neudert et al., 1987).
Два приводимых ниже отрывка из хода лечения, несмотря на разделяющий их временной интервал, связаны между собой одной темой;речь идет о том, что в результате анализа переноса пациентка получает возможность новых идентификаций. Голова психоаналитика становится заместителем давнишних бессознательных «объектов», а ее содержимое — символом новых возможностей. Репрезентация «объекта», являющегося одновременно и Я-репрезентацией, дала возможность установить дистанцию, так как аналитик делает свою голову доступной «рассмотрению» и в то же время она остается его головой. Таким образом, он становится моделью близости и дистанции. Этот пример хорошо демонстрирует терапевтический эффект осознания связи между восприятием аналитика и его мышлением.
Мы выбрали этот случай, так как считаем, что он обосновывает нашу позицию с разных сторон. Хотя в результате процесса бессознательного замещения голова приобрела сексуальную значимость, это замещение ничего не изменило в примате интеллектуальной стороны во взаимодействии пациента и аналитика, означавшем поиск того, что спрятано внутри головы. Стремление получить знания сместилось на сексуальные вопросы. В силу бессознательного смещения пациентка предполагала, что этот секрет и хорошо охраняемое (вытесненное) сокровище находятся в голове (как объекте переноса). Вторичное обнаружение смещения прояснило для пациентки нечто, и это само по себе было новым для нее.
Мысли, лежавшие в основе моих интерпретаций, приведены в дополнение к сокращенным вербальным диалогам. Эти обсуждения дополняют, соответственно, и интерпретации и ответы пациентки. Очевидно, что, когда я давал свои интерпретации, я руководствовался не только мыслями, описанными здесь. Любая интерпретация, реально сказанная пациенту, каким бы образом она ни создавалась, должна быть построена в соответствии с когнитивными критериями, как того требует Арлоу (Arlow, 1979). Мои замечания относятся к «конечным продуктам», имеющим когнитивный и рациональный фундамент, — то есть к моим интерпретациям — и оставляют в стороне их происхождение и его интуитивные, бессознательные элементы. Таким образом, вопрос об источнике любой из моих аналитических мыслей остается открытым. Если мы допускаем, что перцептивный аппарат аналитика определяется его теоретическими знаниями, ставшими, возможно, предсознательными, то тогда очень трудно ретроспективно проследить происхождение интерпретаций до их «истоков». Например, теоретические знания о замещении облегчают также и предсознательное восприятие;они распространяются на сферу интуиции и смешиваются с контрпереносом (в широком смысле слова).
Пациентка испытывала по различным поводам чувство вины, которое актуализировалось в ее отношении ко мне. Из-за сексуальных желаний библейский закон «око за око, зуб за зуб» приобрел в ее переживаниях еще большую силу. Сложившаяся в ходе ее жизни ролевая модель отразилась в неврозе переноса как воображаемые инцестуозные отношения с братом. Возрастание внутреннего напряжения привело к тому, что пациентка вновь стала думать о том, чтобы посвятить свою жизнь церкви и стать миссионером, или о том, чтобы покончить жизнь самоубийством. (Когда она была молодой девушкой, то хотела стать монахиней или сиделкой, но оставила эту мысль после испытательного срока, так как религиозные ограничения показались ей слишком суровыми. Отход от церкви помог ей также установить некоторую дистанцию со строгими библейскими заповедями.) Сейчас, в борьбе «не на жизнь, а на смерть» со мной, она имела в руках свой Ветхий Завет. Эта борьба со мной происходила на разных уровнях, и пациентка придумала для них ряд сравнений. У нее было чувство, что аналитическую догму, «фрейдовскую библию», нельзя совместить с ее христианской Библией. Но тем не менее в обеих библиях содержался запрет на сексуальные отношения с аналитиком.
Пациентка боролась за свою независимость и за свои потребности, которые защищала от обеих библий. Она защищалась от моих интерпретаций, у нее было чувство, что я заранее знаю, «что произойдет». Она чувствовала себя униженной из-за того, что ее уловки и обходные маневры обнаруживались. Она очень хотела что-то значить для меня и жить во мне, у нее была мысль подарить мне чудесные старинные часы, которые бы били каждый час для меня (и для нее).
В этот период лечения особое значение и интенсивность приобрела одна особая тема, а именно ее интерес к моей голове. Что бы она узнала, измерив мою голову? Однажды Амалия X сказала по этому поводу, что долгое время считала, что я стремлюсь найти вовне подтверждение уже имеющемуся в книгах, в моих мыслях, в моей голове. Ей хотелось, чтобы появилось что-то совершенно новое. Она сама хотела делать интерпретации и стремилась понять мои идеи.
Пациентка упомянула своего строгого начальника, который несправедливо критиковал ее и не считал равной себе. А: Вы считаете, что я сижу сзади вас и все время говорю: «Неправильно, неправильно».
Примечание. Эта интерпретация переноса основывалась на следующих предположениях. Пациентка наделяла меня функциями Супер-Эго. Такая интерпретация освободила ее от тяжкого груза и придала ей смелости для противодействия (уже задолго до этого пациентка поняла, что я не такой, как ее начальник, и не буду ее критиковать, но она была не уверена в этом, не могла поверить, так как бессознательно испытывала значительную агрессию против старых объектов). Я предполагал, что ее чувства переноса гораздо более интенсивные и что мы оба могли бы выдержать большее напряжение. Я упомянул о ее беспокойстве в отношении моей способности это выдержать и в конечном счете сформулировал следующее утверждение: «Таким образом, это своего рода битва не на жизнь, а на смерть с ножом в руках» (не уточняя, у кого именно находится нож). Я рассчитывал, что этот намек на фаллический символ стимулирует ее бессознательные желания. Но это оказалось передозировкой! В ответ на это пациентка замкнулась в себе. Предположение: самонаказание,
П: Иногда у меня возникает чувство, что мне хотелось бы броситься к вам, схватить вас за шею и крепко прижать. Но потом я думаю: «Он не выдержит этого и сразу упадет замертво».
А: Такого я могу не выдержать.
Пациентка развила эту тему, выразив охватившую ее тревогу по поводу того, что она требует от меня слишком многого и что я не смогу выдержать этой борьбы. А: Это борьба не на жизнь, а на смерть, с ножом. П: Возможно.
Затем она стала размышлять о том, что всегда, всю свою жизнь, она сдавалась заранее, еще до начала сражения, и отступала.
П: Я больше нисколько не сомневаюсь в том, что отступление было правильным выходом для меня. И вот опять, столько времени спустя, я чувствую, что нужно сдаваться.
А: Уйти и посвятить себя миссионерской деятельности вместо
того, чтобы биться до конца. П: Совершенно верно, нервное истощение.
Примечание. У нее был очень сильный страх потери объекта.
А: В этом случае есть гарантия сохранения меня. Тогда вы бы заранее отказались испытывать меня на прочность.
Мы продолжили разговор о том, что я могу выдержать и мог ли бы я попасть под воздействие ее «бреда». Когда-то пациентка привела сравнение с деревом и задалась вопросом, может ли она что-либо с него сорвать и что это будет. Я вернулся снова к этому образу и спросил, что она хочет получить, ломая ветви.
Примечание. Древо знания — агрессия. П: Это ваша шея, ваша голова. Меня часто занимают мысли о
вашей голове. А: И сейчас тоже? Вы часто думаете о моей голове? П: Да, невероятно часто. С самого начала я ее измеряла во всех
направлениях. А: Хм, это...
П: Это странно, от затылка до лба и снизу. Я думаю, что совершаю настоящие культовые обряды с вашей головой. Это слишком уж странно. С другими людьми мне больше нравится смотреть, как они одеты, — чисто инстинктивно, я совсем не изучаю их.
Примечание. Первичная идентификация через создание объектов, общих для обоих. Затем мы обсуждали эту тему в течение длительного времени, что сопровождалось паузами и хмыканьями аналитика.
П: Просто для меня это слишком. Я себя иногда спрашиваю потом, почему раньше этого не видела, это же такая простая связь. Меня ужасно интересует ваша голова. Конечно, и то, что внутри ее, тоже. Нет, не просто получить то, что находится внутри, а влезть внутрь;да, главное — проникнуть внутрь.
Примечание. Частичное отдаление объекта повысило ее бессознательную фаллическую агрессивность.
Пациентка говорила так тихо, что сперва я даже не расслышал «влезть внутрь» и понял это как «вложить внутрь». Пациентка поправила меня и прибавила необычное сравнение: «Да, это так трудно сказать, когда на меня уставилось сто пар глаз». П: Влезть внутрь, именно влезть внутрь и достать что-то оттуда.
Я усмотрел в этом проникновении внутрь и вынимании оттуда связь с вопросом о битве, В терапевтических целях можно было использовать сексуальную символизацию, которая в данном случае была следствием перемещения объектов из нижней части тела (гениталии) в верхнюю (голова). Я напомнил пациен-
тке историю, которую она рассказала на одном из предыдущих сеансов. Ее знакомая не допускала сексуальных отношений со своим приятелем и помогала ему осуществлять мастурбацию, которую описывала на жаргоне охотников за головами: «голова усыхает». Бессознательные кастрационные желания, вызываемые завистью к пенису, породили глубинную сексуальную тревогу и сопровождались страхом вообще и конкретным страхом дефлорации. Эти страхи в свою очередь привели к фрустрации, причем к такой, которую она сама неосознанно спровоцировала;таким образом, возник невротический порочный круг. Бессознательный в этот момент отказ от сексуальных и эротических желаний усилил агрессивные компоненты ее желания иметь и владеть (желание обладать пенисом, зависть к пенису). А: То есть вы хотели бы иметь нож, чтобы суметь проложить себе путь внутрь и достать оттуда побольше. После того как мы обменялись еще несколькими мыслями, я объяснил, что за нашим интересом к темам проникновения внутрь головы и битве до конца с ножом в руках стоит что-то очень конкретное.
А: Ваша знакомая, о которой вы рассказывали, говорила об
охотниках за головами не просто так. П: Как раз поэтому я оборвала эту линию мыслей. [Около десяти минут пациентка говорила на совершенно другую тему.] Пациентка сказал^, что осознает свое сопротивление интенсификации переноса, но затем снова уклонилась от темы. Она приостановила рост интенсивности переноса, сделав сразу несколько критических замечаний.
П: Потому что сейчас это может быть так глупо, так неблизко. Да, все дело в моих желаниях и влечениях, но тут есть загвоздка для меня, и это сводит меня с ума, а когда есть голова и голова сохнет...
Она засмеялась, тут же извинилась и замолчала. Я попробовал подбодрить ее. А: Вы знаете, что у вас в голове.
П: Я сейчас у себя в голове сама не своя. Откуда я знаю, что произойдет завтра. Я должна думать о прошлом. Я только что думала о догме и о вашей голове, а если вы хотите вернуться к этому... [к ссохшейся голове]. Это все-таки преувеличение. Примечание. Я первый упомянул о ссохшихся головах, так как предположил, что пациентке будет легче сотрудничать, если отношения зависти к объекту сменятся более дружелюбными.
Потом пациентка говорила о других вещах. Она описала, как представляет себе меня и саму себя вне всякой связи с головой;затем голова, но уже в более широком смысле, снова стала центром внимания.
А: Когда вы думаете о голове, вы стараетесь понять, кто есть
вы и кто есть я. П: Я иногда мысленно измеряю вашу голову, будто хочу подчинить себе работу вашего мозга.
Далее пациентка рассказала об ассоциациях, возникших у нее, когда она однажды увидела где-то напечатанной мою фотографию.
П: В тот момент я обнаружила нечто совершенно новое. Я тогда испытала невероятную зависть к вашей голове. Просто невероятную. Сейчас я, во всяком случае, к чему-то приближаюсь. Стоит только подумать о кинжале и о каком-нибудь приятном сновидении.
Примечание. Пациентка явно ощутила себя в ловушке. Она чувствовала себя униженной собственной ассоциацией, как будто догадалась о моем предположении, к чему может относиться ее зависть. В таком случае я бы, так сказать, обогнал ее в своих мыслях.
А: Для вас, по-видимому, унизительно то, что, когда вы сказали о зависти, я уже как бы знал, к какой категории это отнести, знал, чему вы завидуете. П: Это возникло прямо сейчас, потому что вы упомянули ссохшиеся головы, о которых я даже не говорила. Но меня завораживает эта битва до конца, битва за нож, за то, чтобы проникнуть в твердое,.. Да, я боялась, что вы этого не выдержите. Мой страх, что вы не выдержите, идет очень издалека. Мой отец никогда не мог ничего вынести. Вы не поверите, насколько я считала своего отца мягким. Он ничего не мог вынести.
Примечание. Неожиданный поворот. Неуверенность пациентки и ее тревога, связанная с тем, чтобы ухватиться за что-либо, непроизвольно возникли в связи с отцом,
А: Тогда вопрос о том, тверда ли моя голова, является еще более важным. Когда вы за что-то крепко держитесь, твердость еще больше возрастает. П: Да, можно ухватиться крепче... и можно — просто — сражаться лучше.
Затем пациентка высказала несколько замечаний о том, как важно то, что я не позволил смять себя, и вернулась к зависти. Она снова заговорила о годах учения в университете и о том, что имела привычку «измерять» головы у других. Потом у нее возникла новая мысль.
П: Я хотела проделать в вашей голове маленькую дырочку и вложить через нее немного своих мыслей.
Примечание. Возможно, это объективистский образ «интеллектуального» обмена как смещения?
Мысль пациентки о взаимности обмена помогла мне увидеть другой аспект битвы. Стало очевидно, насколько важно для меня, чтобы она оставалась частью мира (и находилась в контакте со мной), не жертвуя собой мазохистс.ки и не кончая жизнь самоубийством.
П: Эта мысль появилась у меня недавно. О том, не могла ли бы я поменять некоторую часть ваших принципов на мои. После мысли о таком обмене мне было проще сказать все это про вашу голову.
А: И вы продолжаете приходить сюда, чтобы иметь возможность снова и снова наполнять мою голову своими мыслями. Примечание. Оплодотворение в различных смыслах слова — равновесие и признание взаимности.
П: О да, и высказывать по-настоящему продуктивные мысли,
Пациентка снова вернулась к тем мыслям и фантазиям, которые были у нее перед сеансом: о том, что она разрывается на части;о том, есть ли у нее вообще будущее и не должна ли она так или иначе отступить и прекратить все это.
Вначале я постарался ослабить ее сильное чувство вины, связанное с деструктивными тенденциями. Я снова подчеркнул то, что ее мысли о моей устойчивости находятся в определенном соответствии с уровнем агрессивности. Пациентка могла бы приобрести уверенность в себе, а затем высвободить деструктивные тенденции, только если бы она нашла сильную, прочную опору. Тема принципов относилась, возможно, именно к этому. Хотя она критиковала свою собственную Библию и мою, как она полагала, веру во «фрейдовскую библию», тем не менее ее принципы давали ей чувство защищенности, и именно поэтому они не были слишком выраженными или ригидными. А: Конечно же, вам не хватило бы маленькой дырочки;вы хоj тели бы вложить много, а не немножко. Мысль о маленькой 1 дырочке была лишь робкой попыткой проверить крепость моей головы. j
Затем я дал следующую интерпретацию: через большую 1 дырку пациентка могла бы увидеть больше мыслей и прикосI нуться к ним. Она подхватила эту идею.
П: Мне бы даже хотелось погулять в вашей голове.
Она развила эту идею и отметила, что даже раньше, то есть за несколько дней до сеанса, она часто говорила сама себе, как было бы чудесно отдохнуть во мне, поставить скамейку в моей J голове. Пациентка сказала очень спокойно, что после смерти, ■глядя на свою прожитую жизнь, я мог бы сказать, что у меня было тихое, спокойное место для работы.
Примечание. Спокойствие и тишина имеют отчетливые признаки регрессивности, а именно — полного избегания борьбы за | жизнь.
Затем пациентка стала мысленно представлять себе, как она входит в материнский дом через широко распахнутую дверь и как отворачивается от жизни. Затем она провела параллель с началом сеанса, когда дверь была открыта.
П: Я действительно без всяких усилий вошла сюда, Да, я могла бы оставить всякую борьбу снаружи;я могла бы и вас тоже оставить снаружи, а вы бы сохранили свои принципы. А: Хм.
П: И тогда бы я с вами не боролась.
А: Да, но тогда я был бы не страшен для вас и ваших принципов. В этом мире спокойствия и тишины все остается неизменным, но тот факт, что вы вмешиваетесь в мои мысли и входите в мою голову, говорит о том, что вы на самом деле хотите что-то изменить;что вы можете и хотите изменить чтото.
На следующем сеансе, через пять минут после начала, пациентка снова вернулась к мыслям о моей голове и об ее измерении и к тому, как я взволновал ее, когда начал говорить про ссохшиеся головы.
П: Я вам это сказала. Почему же вы хотите увильнуть от головы?
Затем пациентка рассказала, как, еще не дойдя до своего дома, вспомнила мысли, появившиеся у нее в тот момент, когда она поздоровалась, но о которых совершенно забыла во время сеанса.
П;Я подумала, он [аналитик] великолепно выглядит, а потом подумала про гениталии и про ссохшиеся головы [но она быстро отбросила эту мысль и совершенно забыла о ней]. Когда вы начали говорить про ссохшиеся головы, я подумала: «Откуда он это взял?»
Следующей темой была моя надежность и мои строгие принципы, и стало ясно, что пациентка восприняла как догматическое мое отнюдь не таковое замечание о Фрейде и Юнге (я забыл, какое именно), которое я как-то сделал. Затем она стала думать о том, что значит жить полноценной жизнью, о тех моментах, когда все для нее останавливается и она превращается в «аскета», и о том, может ли она снова ожить. Вслед за этим она опять упомянула про битву и про мою голову. П: Я действительно боялась ее оторвать. А сегодня я подумала, что она такая устойчивая и прямо посаженная, и сказала себе: «Я почему-то не могу влезть в свою голову. Я не чувствую там себя как дома. Как же тогда я проникну в вашу?»
Затем пациентка начала рассказывать о своей тете, которая была временами настолько жесткой, что казалось, будто натыкаешься на стену, После этого пациентка стала говорить, насколько твердой и насколько мягкой должна была бы быть ее
голова. С одной стороны, ее фантазии крутились вокруг ощущений спокойствия и надежности;с другой — она думала о том, что может скрываться в ее голове, и об опасности быть поглощенной этим.
Примечание. Эти мысли явно оживили регрессивные механизмы, Пациентка никак не могла обрести покой и расслабленность, поскольку ее сексуальные влечения были связаны с прегенитальными фантазиями, которые возвратились в форме проекции ввиду опасности их поглощения. Этот механизм нашел свое наиболее яркое и в каком-то смысле крайнее выражение в индийской сказке, которую пациентка вспомнила позже;в этой сказке мать доставляла удовольствие своим маленьким сыновьям тем, что сосала их пенисы, но при этом она откусывала их.
Сравнение голов с их содержимым все время крутилось вокруг вопроса о том, сочетаются ли они друг с другом или нет. П: Вопрос о том, откуда берутся ваши мысли и откуда берутся
мои... Мысли выражают многие вещи... А: Как они встречаются друг с другом, как одна стирает другую, насколько они проникают друг в друга, сочетаются ли они или нет. П: Да, именно. А: Угу.
П: Вы сказали это слишком мягко.
Пациентка размышляла обо всем том, что пугало ее, и снова вернулась к образу ссохшихся голов.
П: Я чувствую, что сексуальность здесь притянута за хвост. Прыжок был слишком большой.
Развитие этой темы привело к вопросу о скорости и о том, обращаю ли я внимание на нее и эту скорость. П: Но это правда;конечно же, имелась в виду не только ваша голова, но и ваш пенис.
В тот момент Амалия X, испытывая то возрастающую, то уменьшающуюся тревогу, смогла различить сексуальное удовольствие и удовольствие, получаемое от интеллектуального взаимодействия. Психоаналитическая кушетка стала в ее мыслях местом сексуального единения, а отдых в моей голове — символом прегенитальной гармонии и в конечном счете местом существования общих объектов и понимания. Несколько позже этот аспект еще более прояснился.
С точки зрения симптоматики тема наших сеансов была связана с тревогой о том, не причиняет ли она себе вред, так как у нее был небольшой цистит. Пациентка страдала от постоянных позывов к мочеиспусканию, что являлось, как она предполагала, результатом нанесения себе какой-то травмы во время мастурбации. Разглядывая анатомический атлас, она пыталась представить, как выглядит область ее гениталий. Она жаловалась на боли в нижней части живота. Пациентка думала, что она могла повредить мышцу тем, что надавливала на нее и терла, аналогично тому, как во время тяжелых родов может повредиться мышечный сфинктер мочевого пузыря. Тревога по этому поводу серьезно беспокоила ее, у нее нарушились сон и работоспособность. Она боялась, что кто-нибудь может заметить мокрое пятно на ее брюках. Во время мастурбации у нее преобладали деструктивные фантазии.
Несмотря на усиливающиеся жалобы, пациентка испытывала доверие ко мне. Она хотела получить определенный ответ на вопрос о том, могла ли она с точки зрения анатомии причинить себе какой-либо вред во время мастурбации. Моя уверенность в том, что это невозможно, снизила ее тревогу и принесла временное облегчение, однако у нее возникло чувство, что она шантажирует меня или «каким-то образом соблазняет». Должно быть, это стало источником «новых опасностей». Шантаж, исповедь и соблазнение оказались смешанными вместе. Она боялась, что я «заведу ее куда-нибудь, где нет никаких запретов» и, как я считаю, нет никаких оснований испытывать чувство вины. У нее попеременно возникали два образа;в одном я выступал в роли соблазнителя, в другом — как строгий выразитель общественной морали. Уход в фанатичную религиозность казался ей способом избежать пугающего отсутствия границ в ней самой, которое могло бы все спутать и разрушить. Тем не менее религиозность по-прежнему имела для нее небольшое значение, в особенности потому, что она ослабила свои связи с церковью до начала анализа, так как не ощущала никакого облегчения, а, напротив, постоянно находилась под гнетом христианских заповедей.
В этой фазе анализа резко изменилось соотношение переноса и отношений врач—пациент;это произошло в результате моих объяснений техники аналитической работы. Амалия X восприняла это как знак доверия с моей стороны. Это облегчило для нее идентификацию с моей функцией, ведущей к пониманию. Моя готовность сообщать ей свои мысли была для нее очень ценна и подняла на новый уровень как наши отношения, так и перенос. Свое собственное понимание хода вещей позволило пациентке не чувствовать себя отстраненной, и ее агрессивное внедрение в мою голову, просверливание в ней отверстия, стало не так важно, или, другими словами, сблизило нас и позволило пациентке установить хорошие, легкие, дружеские отношения.
Я не вижу ничего особенного в том, чтобы дать пациенту возможность понять ход мыслей психоаналитика. С моей точки зрения, это совершенно обычная ситуация, которая, однако, да-
ет пациенту абсолютно новый опыт переживаний. В отношении к своему начальнику (которое являлось смещенным переносом ее отношения ко мне) пациентка проявляла «безмерное уважение» и даже не смогла позволить себе выяснить некое недоразумение, возникшее в разговоре с ним, так как он был постоянно занят.
Очевидно, что пациентка воспринимала доверие с моей стороны как знак безграничной свободы, то есть так, будто я освободил себя от каких-либо запретов, Далее мы перешли к тщательной проработке того факта, что она долгое время знала о моих взглядах на важные для нее вещи и что она действительно имела право на это знание.
Пациентка упомянула о своих трудностях в отношениях с начальником и дала понять, что чувствует себя с ним свободнее, Она преувеличенно поставила свои успехи в заслугу психоанализу и мне. Затем мы вернулись к вопросу об одобрении, и я сказал, что она хочет получить одобрение, так как ей трудно получать самой удовольствие от собственных успехов. Мы продолжали дальше говорить о чрезмерном уважении. А: Это идет на убыль само по себе. П: Я все еще ужасно боюсь, что меня выбросят вон,
(В течение длительного времени пациентка регулярно уходила из моего кабинета за несколько минут до конца сеанса, что представляло собой мини-симптом, Мы никогда специально не обсуждали многочисленные причины такого поведения. Постепенно поведение пациентки изменилось, Одной из причин этого был страх, что ее выгонят, попросят уйти;это могло «перечеркнуть» всю встречу,)
Я удивился ее вопросу: «Вы заметили, что только что объяснили мне технику своей работы, что бывает нечасто?» Отвечая ей, я понял, что на пациентку произвели впечатление мои слова о том, что что-то идет на убыль само по себе. (Глядя ретроспективно, можно сказать, что я действительно подбодрил ее, а именно сказал, что многое случается само собой и совсем необязательно бороться за что-то.) Затем пациентка долго говорила о том, что она неожиданно для себя позитивно восприняла мои слова и рассматривает это как знак моей свободы. П: Вам не нравится свобода, которой я вас наделяю?
Я высказал удивление по поводу ее убежденности в том, что она не должна вникать в мои мысли и узнавать, почему я высказываю ту или иную мысль, хотя это ей уже давно известно. П: Но то, что я смогла сказать об этом, — вот что для меня удивительно.
А: Тогда, значит, мои слова, что вы можете знать о чем-то само собой разумеющемся и знали уже давно, были знаком одобрения.
Перенос и идентификация 14 5
П: Было еще и другое, а именно ваш образ, который у меня всегда был: вы охраняете свои сокровища, [Она смеется.] У меня все время было чувство,., голова, книга и все такое;а когда вы открыли собственную голову, мне уже не нужно было туда внедряться и все стало совсем по-другому, Это просто открытость и свобода, которые исходят от вас. Знак доверия, подумала я, когда вы сказали: «Я делаю это потомуто и потому-то.., Я думаю, что это то-то и то-то». Мне кажется, что это разные вещи — если это вы говорите или если я это говорю вам.
В отношении образа открытой книги следует добавить, что за это время пациентка прочитала одну мою книгу и вторую, написанную в соавторстве с женой. Она сочла каким-то образом, что во «фрейдовской библии» содержатся заповеди, запрещающие приобретение знаний, и была явно удивлена тем, что я считал ее любопытство таким же естественным, как и то, что она собирала сведения о происхождении моей семьи. Что касается моей христианской Библии, то даже еще до начала анализа у пациентки была смутная идея о моих особых семейных связях.
По мере того как увеличивалось доверие пациентки ко мне и усиливалась ее идентификация с функциями аналитика, помогающего ей в осознавании и инсайтах, стало появляться больше новых, интенсивных фантазий переноса, Таким образом, установились прочные рабочие взаимоотношения, что символически отразилось в таких образах, как «надежное и уверенное выражение лица» аналитика, выражения лица «я-здесь», а также «теплые руки» аналитика,