На этапе нормальной науки господствующая парадигма обычно заранее отбрасывает многие возможности теоретической интерпретации как бессмысленные. На стадии кризиса, когда основные предпосылки науки вызывают сомнение, система предпочтения тех или иных теоретических конструкций начинает разрушаться, и в основу выбора все более кладутся личные пристрастия ученых. Это и приводит к появлению конкурирующих, а то и просто никак не сопоставляемых друг с другом концепций.
В психологии, где парадигма, судя по всему, дает совсем уж немного оснований для предпочтения, практически нет ни одной, хотя бы самой узкой области психической реальности, где существовала бы всего лишь одна общепринятая психологическая теория.
Достаточно типичный для психологии эклектизм запросто объявляется принципиальным, или даже «системным» (Г. Оллпорт), так как он, якобы, помогает преодолевать односторонность. 3. Кох утверждает, что разные части психологического знания заведомо не могут быть согласованы друг с другом: «Психология не может быть когерентной наукой» . У. Торнгейт формулирует «постулат невозможности»: мол, теории, описывающие социальное поведение людей, не могут быть одновременно и общими, и точными, и столь простыми, чтобы их можно было при этом применять. Дж. Андерсон, подчеркивая особую сложность создания теоретических построений в когнитивной психологии, доказывает «теорему мимикрии»: комбинируя в разных соотношениях разнообразные «ментальные акты» и «ментальные элементы», можно дать бесчисленное множество описаний любой системе эмпирических данных. Критикуя эту «теорему», Б. М. Величковский пишет: «Если Дж. Р. Андерсон прав, всякое исследование оказывается вообще ненужным». Однако Андерсон наверняка прав. Мы уже говорили — любую систему эмпирических данных можно интерпретировать неограниченным числом способов, и это, кстати, не делает науку ненужной. А вот то, что подобными рассуждениями подчеркивается специфика именно психологических теорий, — весьма показательно.
Постоянное, существующее с момента возникновения психологии как самостоятельной науки разнообразие и несводимость теоретических подходов приводит к тому, что сторонники разных школ работают почти совершенно не зависимо друг от друга. Они используют лишь отдельные результаты исследований своих коллег, тщательно вырывая их из контекста, имеют свой — зачастую весьма прихотливый на взгляд оппонентов — круг обсуждаемых эмпирических данных, цитируемых авторов и т. д. Нормальное развитие науки (на стадии нормальной науки), когда происходит накопление эмпирического и теоретического багажа, психологии решительно не свойственно;Этот «грех психологов» отмечал еще И. П. Павлов. (Павлов здесь, конечно, кумулятивный характер нормальной стадии развития науки отождествляет с кумулятивным развитием науки в целом, что неверно, — но его не следует за это упрекать: методология науки времен Павлова была еще далека от своего бурного взлета, начавшегося лишь в конце 50-х гг.).
В период кризиса, утверждают методологи, возрастает интерес к истории и методологии науки. Обоснование тех или иных точек зрения может опираться не на логику и эксперимент — что естественно для ученых — а на общеметодологические и концептуальные рассуждения. Т. Кун добавляет: среди ученых, которым обычно — в отличие от философов — в голову не приходило критиковать создателей давно отвергнутых теорий, получает распространение критика предшественников1.
Суть этого аспекта кризисной ситуации понятна. Коль скоро возникают сомнения в собственных основаниях науки, то естественно делаются попытки вывести эти основания из каких-то более общих соображений. Иногда этими «общими соображениями» выступают заимствования из других наук: так в психологии появляются аргументы, «вынутые» из синтетической теории эволюции, из физиологии, из теории информации или статистической теории решении. Но, чтобы соображения были универсальные, чаще всего используется (в явном или неявном виде) обращение к философским построениям и принципам.
Философские принципы Могут быть полезны для построения науки, но они не являются ни определяющими, ни достаточными. Именно осознание этого привело в свое время психологию к отпочковыванию от философии.
Картина психической реальности, создаваемая в психологии, должна быть согласована с философской картиной мира, но из последней не выводима. Ни один философский принцип даже при самом благожелательном к нему отношении не может рассматриваться как элемент дедуктивных умозаключений, приводящих к тому или иному специальному закону. Любые логические следствия философских принципов обязаны согласовываться с результатом любого эксперимента — на то принципы и всеобщи.
Она предопределяет уверенность ученых в принципиальной познаваемости мира, заведомо отвергает любые попытки мистических или иррациональных объяснений, рассматривает научные теории лишь как приближение к абсолютной истине, а потому оставляет их открытыми для пересмотра и т. д. Все это имеет значение для любой конкретной науки, потому что такого рода утверждения ни из какого конкретного эксперимента не могут быть выведены. И именно поэтому, кстати, ни одна философская система не была опровергнута экспериментальным путем. Выбор тех или иных философских принципов — это вопрос мировоззрения исследователя, его общей философской культуры.