Главная заслуга Поппера, на мой взгляд, в том, что он построил достаточно строгую логическую систему развития науки на контринтуитивных основаниях: мол, не устойчивость научных знаний является подлинной ценностью в науке, а наоборот, их изменчивость. Психолог хорошо прочувствует контринтуитивность и оригинальность этой точки зрения, задумавшись над выделяемыми Поппером тремя уровнями понимания доказательства: на самом низком уровне, считает Поппер, у вас появляется приятное чувство, что вы поняли ход рассуждений;средний уровень достигается, когда вы можете воспроизвести доказательство;на высшем уровне вы обретаете способность его опровергнуть. Разработка логики науки, альтернативной к общепринятым представлениям, сама по себе послужила мощным стимулом для возникновения новых идей в методологии.
Шаткость концепции Поппера в том, что она чрезмерно логична и не соотносима с реальной историей науки. (Кстати, сам Поппер понимает, что фальсификационизм не может быть фальсифицируем, а следовательно, исходя из своих же постулатов, не может эмпирически проверяться). Конечно, историк науки, увлеченный попперианством, будет стараться демонстрировать, как отрицательные результаты решающих экспериментов фальсифицировали великие теории. Однако менее предубежденный взгляд обнаружит, что великие теории при столкновении с экспериментальным опровержением не только сразу не падали, но даже не начинали покачиваться. Когда ученый, исходя из некоторой теории или гипотезы, предсказывает результат некоего эксперимента, а реальный результат этому предсказанию противоречит, то, вообще говоря, из этого ничего не следует. Если у теории нет явных альтернатив, то опровергающие свидетельства н# могут поколебать ее статус. Еще Ч. Дарвин утверждал, что «согласно общепринятому в науке правилу» гипотеза должна приниматься до тех пор, «пока не будет найдена лучшая гипотеза». «Если исследователь, — пишет современный методолог В. Н. Костюк, — имеет всего одну гипотезу, то он не может ее опровергнуть даже в том случае, когда она дает ложные результаты: у него просто нет ничего лучшего».[51] Сходно и мнение И. Лакатоса: «решающий эксперимент» — это почетный титул, который, конечно, может быть пожалован, но только спустя долгое время после того, как одна теория (Лакатос говорит: исследовательская программа) будет вытеснена другой.
Допустим, приверженец замечательной концепции «все лебеди белые» внезапно увидит малинового лебедя. Сможет ли он мгновенно отказаться от своих теоретических взглядов? Мало вероятно. Человеческая изобретательность в спасении теории гораздо мощнее, чем робкое «нет», произнесенное природой в ответ на поставленный эксперимент. Ведь у исследователя миллион возможностей: он может «чуть-чуть» скорректировать теорию, может — что еще легче — скорректировать предсказание, и, наконец, при определенном усердии может переинтерпретировать экспериментальный результат. Во всех этих случаях вводятся якобы несущественные для основной концепции дополнительные предположения — и теория сохраняет свою силу.