Обоснование открытия

В целом мы пришли к поразительному выводу, который про­тиворечит как привычному смыслу употребления терминов, так и позиции методологов науки.  Если изложить этот вывод нарочито парадоксально, то он выглядит так: научное открытие само по себе ничего не открывает, а является исключительно обосновательной процедурой, в то время как обоснование само по себе ничего не обосновывает, а ведет к созданию пусть вспомогатель­ных, но новых гипотез.

Методологи обычно считают, что научное открытие — интуи­тивный, почти одномоментный акт, который не поддается логи­ческому анализу. Правда, как только Они признают, что новые идеи не падают ни с того, ни с сего с неба, а так или иначе зиждятся на каких-то основаниях, различие между открытием и обос­нованием (или, в терминах Г. Райхенбаха, контекстом открытия и контекстом оправдания) начинает ускользать. В пределе даже возможно, как это делает Е. П. Никитин, просто их отождеств­лять и трактовать обоснование как открытие. Однако при таком отождествлении открытие становится «меньше всего похоже на эффектный мгновенный акт.» Итак, согласно мнению методоло­гов, либо научное открытие мгновенно и не имеет никакой рацио­нально реконструируемой логики, либо так вплетено в ткань на­учного исследования, что по существу не имеет собственной спе­цифики и не может быть из него вычленено. Мне кажется, что полученный нами вывод объединяет обе точки зрения. Действи­тельно, в полном согласии с последователями Райхенбаха, про­цессы открытия и обоснования в нем четко ограничиваются друг от друга, по при этом в полном согласии с Никитиным призна­ется, что обоснование и есть открытие. И все же оригинальность вывода требует подойти к нему еще и с другой стороны.

Дело в том, что научная деятельность вообще парадоксальна. Какую цель преследует ученый, занимаясь своими исследования­ми? С. Р. Микулинский и М. Г. Ярошевский пишут: «Смысл дея­тельности ученого, сердцевина всех его притязаний — построение нового знания». Однако желание ученого породить нечто новое, равно как желание художника создать шедевр, не может быть целью деятельности, поскольку не определяет никаких конкрет­ных действий. Нельзя же всерьез считать сознательной целью стремление найти то, не знаю что! Это хорошо понимали уже в античности. Древние говорили: если мы знаем, что ищем, то это не новое знание, а если не знаем, то что же мы ищем?

И через пару тысячелетий сходные парадоксы мучают мудре­цов. Так, к явному противоречию относительно истоков познания приходит Гегель. В свойственной себе несколько стилистически запутанной манере он пишет: «Познание начинается вообще с чего-то такого, что неизвестно, ибо с тем, что известно, нечего знакомиться. Но верно и обратное: познание начинается с извест­ного;это тавтологическое предположение: то, с чего оно начинает, то, следовательно, что оно действительно познает, есть именно благодаря этому нечто известное».

Эти парадоксы могут быть разрешены. Достаточно, например, признать, что научная деятельность направлена на ликвидацию противоречий в наличном знании. Тогда осознание противоречия есть исток научного познания, есть как раз та головоломка, ко­торую решает ученый. Но, следовательно, новое знание получа­ется по ходу решения возникающих головоломок как побочный продукт. Эту точку зрения развивает, например, Б. С. Грязнов. Он трактует любое научное* открытие как поризм. (В античной науке, напоминает Грязнов, поризмом называли утверждение, ко­торое получалось в процессе доказательства теоремы или peшения задачи как непредвиденное следствие, как промежуточный результат). Для демонстрации своей позиции Грязнов рассматри­вает создание Коперником гелиоцентрической системы.

Во времена Коперника, замечает Грязнов, птолемеевская сис­тема давала серьезную погрешность в определении дня весеннего равноденствия. Это весьма беспокоило деятелей церкви, ведь от этого дня исчислялась дата пасхального воскресенья. Коперник решил устранить погрешность. Для решения этой задачи он дол­жен был избрать какую-нибудь неподвижную систему отсчета. Ни экватор, ни эклиптика (линия видимого годового движения Солнца по небесной сфере) для этого заведомо не годилась, так как именно их точки пересечения, т. е. точки весеннего и осеннего равноденствия, оказались блуждающими. Поскольку Копернику было известно, что за всю историю астрономических наблюдений никаких изменений во взаимном расположении звезд не было об­наружено, он решил взять за точку отсчета систему неподвижных звезд. «Хотя этот шаг и был естественным, — пишет Грязнов, — но он был и решающим».

Остановив небосвод, Коперник должен был объяснить види­мое вращение небесной сферы. Поэтому ему пришлось, пусть сна­чала только гипотетически, заставить вращаться Землю вокруг своей оси. Но этого мало. Для объяснения смещения точки ве­сеннего равноденствия в этой новой, но еще почти птолемеевской, системе с вращающейся Землей надо было к тому же допустить движение экватора (а значит, Земли!) относительно неподвиж­ных звезд. Вот теперь час пробил. Новая система мира была создана. Но она была создана, подчеркивает Грязнов, как естест­венное промежуточное следствие решения задачи, сформулиро­ванной в рамках старой теории: «Коперник не занимался реше­нием проблемы об устройстве Вселенной». Не мог же он в самом деле поставить перед собой задачу разработать нбвуТб астрономи­ческую концепцию. Ведь такая цель никоим образом не опреде­ляет ни путь ее достижения, ни итоговый результат. Такая цель могла быть сформулирована только тогда, когда сама концепция уже была создана.