К Фрейду или назад в будущее

Описания случаев, приводимых Фрейдом, часто играют роль введений к его работам. Джонс подчеркивает, что случай Доры — первый в серии клинических иллюстраций, последовав­шей за его «Исследованиями истерии», —

в течение многих лет служил моделью для изучающих психоанализ, и, хо­тя с того времени наши знания существенно обогатились, читать этот ма­териал сегодня так же интересно, как и тогда. Это была первая из работ Фрейда постневрологического периода, которая попала ко мне в руки сра­зу после ее публикации, и я хорошо помню то глубокое впечатление, ко­торое произвели на меня интуиция автора и его глубокое внимание к де­талям. Он не только внимательно вслушивался в каждое слово, сказанное пациенткой, но и считал все ее высказывания ничуть не менее определен­ными и взаимосвязанными, чем явления материального мира (Jones, 1954, р. 288).

Приведенные слова заслуживают еще большего внимания в свете того, что именно на этом примере Эриксон (Erikson, 1962) продемонстрировал наличие существенных изъянов в по­нимании Фрейдом этиологии и терапии неврозов (см. т, 1, разд. 8.6). Статья, которую он представил в Американскую пси­хоаналитическую ассоциацию, содержала критику фрейдовско­го понимания этиологии клинических случаев и его техники, как она описана им в сообщениях о ходе лечения. Оценивая все увеличивающийся поток публикаций с критикой подобного ро­да, Арлоу (Arlow, 198 2, р. 14) выразил озабоченность тем, что они обращены к реалиям прошлого, По его мнению, нам лучше просто попрощаться с этими «друзьями детства», которые в свое время сослужили нам такую хорошую службу, оставить их в покое и вернуться к работе.

То, что Анна О., маленький Ганс, Дора, президент Шребер, Человек-Крыса и Человек-Волк стали друзьями нашего детства, и то, как это произошло, действительно очень важно. Не менее важно также знать условия, при которых возникла дружба с каждым из них. Связующим звеном между нами и этими друзь­ями являются институты, готовящие психоаналитиков. Таким об­разом они знакомят своих студентов с работой Фрейда как те­рапевта, ученого и писателя.

Во время работы над учебником мы вернулись к друзьям на­шего собственного детства и детально изучили несколько случа­ев, подробно описанных Фрейдом. Хотя, перечитывая эти опи­сания, в них можно обнаружить новые для себя вещи, однако с точки зрения герменевтики у нас все же есть оговорки по по­воду призыва Лакана (Lacan, 1975, р. 39) «вернуться к Фрей­ду». Как и Лапланш (Laplanche, 1989, р. 16), мы «предпочитаем говорить о перечитывании Фрейда, так как невозможно вер­нуться к Фрейду, не проработав его труды, не сделав его объ­ектом своей работы». В процессе этого пересмотра наша новая встреча со старыми друзьями не может быть точно такой же, как тогда, когда мы впервые с восторгом знакомились с Ката­риной или маленьким Гансом. Раньше мы всегда рассматривали клинические случаи Фрейда несколько иначе, чем теперь, и, к сожалению, обращали слишком мало внимания на то, как сам Фрейд понимал написанное им. Можно сказать, что любовь к психоанализу нам привил не один Фрейд, но также и другие ду­ховные отцы, которые требовали от нас поддержки их взглядов. На кого же тогда мы могли бы возложить свои надежды, кому мы могли бы довериться в нашем возвращении к Фрейду, чтобы добиться возрождения прежних идей и указать путь в будущее, которое предвидят Арлоу и Бреннер (Arlow, Brenner, 1988), а также Михельс (Michels, 1988) в своих предложениях по улуч­шению системы психоаналитического обучения?

Видя необъятность задачи по определению того, что уходит в прошлое, нельзя положиться на одного человека, даже если это фигура масштаба Рапапорта, который отважился (Rapaport, 1960) оценить примерный срок существования основных пси­хоаналитических понятий. К какому посреднику мы должны об­ратиться в попытках справиться с этой герменевтической зада­чей? Этимологически имя Гермеса не дает нам объяснения по­нятия герменевтики, но, будучи посланником богов и посредни­ком между ними и смертными, он неизбежно оказывался в гу­ще мирских дел, а в них всегда преследуются собственные ин­тересы. То же самое происходит и с теми интерпретаторами, которые пытаются отдать должное работе Фрейда, не забывая при этом о своих интересах. Практикующие психоаналитики — не единственные, кто живет за счет наследства Фрейда;то же можно сказать и о многих авторах, для которых критика этого наследства — нечто вроде спортплощадки.

Если аналитик вырабатывает свой собственный подход к психоанализу, то можно ли это назвать особой формой перево­да? Сомнения на этот счет распространились после того, как Брандт (Brandt, 197 7) применил итальянский каламбур «пере­водчик — это предатель» («traduttore — traditore») к полному со­бранию сочинений Фрейда на английском языке («Стандартное издание») и таким образом превратил переводчика этого изда­ния Стрэчи в предателя;а также после выхода в свет полеми­чески заостренной книги Беттельхейма (Bettelheim, 1982). По­сле критики перевода Стрэчи Беттельхеймом (Bettelheim, 1982), Брандтом (Brandt, 1961, 1972, 1977), Бруллом (Brull, 1975), Орнстоном (Ornston, 1982, 1985a,b), Махони (Mahoney, 1987), Юнкером (Yunker, 1987) и Пайнсом (Pines, 1985) сложность ситуации, в которой оказались англо-американские психоанали­тики, полагавшиеся на «Стандартное издание» Фрейда, ничто не могло отразить ярче, чем иронический заголовок статьи Вильсо­на (Wilson, 1987): «Правда ли, что Фрейда придумал Стрэчи?» Ответ на этот вопрос очевиден (см.: Toma, Cheshire, 1991).

Неоправданная и чрезмерно резкая критика замечательного достижения Стрэчи в последние годы увела дискуссию в сторо­ну и отвлекла всеобщее внимание от истинных причин кризиса психоанализа. Поэтому попытки разрешить этот кризис, якобы вызванный английским текстом «Стандартного издания», с по­мощью нового перевода являются более чем наивными. Если не считать того, что многие авторы справедливо указали на ряд ошибок и искажений текста, допущенных Стрэчи, критика в ад­рес «Стандартного, издания», по существу, затрагивает пробле­му, относящуюся к герменевтике, а именно: исказил ли перевод Стрэчи смысл текста как такового? В этой связи довольно не­сложно продемонстрировать ошибки перевода, искажающие смысл оригинала. Тем не менее на этом пути мы сталкиваемся с трудностями более принципиального характера, и к тому же выходящими за рамки вопроса о работах Фрейда, поскольку герменевтика, то есть наука о толковании текстов, не имеет не­зыблемых правил, которые послужили бы для нас столь же на­дежной опорой, как страховочная веревка в руках у альпини­ста, карабкающегося по крутой горной тропе. Следуя Шлейермахеру (Schleiermacher, 1977, р. 94), мы допускаем, что чита­тель вполне может отождествить себя с автором текста и объ­ективно и субъективно. Такое отождествление является одним из необходимых условий для того, чтобы получить возможность истолковать текст и, в конце концов, понять суть дела даже луч­ше, чем сам автор (см.: Hirsch, 1976, pp. 37 ff.). Согласно Шлейермахеру, задачу подобного рода можно обрисовать следующи-

ми словами: «Понять высказывание автора сначала так же хо­рошо, как и он сам, а затем еще лучше». Каждое прочтение рас­ширяет наш багаж знаний и дает нам возможность для лучшего понимания. Исходя из этого, Шлейермахер продолжает: «Толь­ко имея дело с несущественными вещами, мы можем удовле­твориться тем, что поняли сразу» (р. 35).

Когда мы читаем сообщения Фрейда о ходе лечения его па­циентов, мы естественным образом используем наш собствен­ный опыт в качестве точки отсчета и со временем приобретаем все большую уверенность в том, что понимаем предмет обсуж­дения лучше, чем сам основатель психоанализа. Рост наших зна­ний в этой области — в данном случае в области психоаналити­ческой техники — является следствием нескольких факторов. Один из них заключается в том, что критическое обсуждение сообщений Фрейда о лечении пациентов создало определенную дистанцию между нами и этими текстами, так что теперь мы мо­жем смотреть на этих «друзей детства» другими глазами, чем когда мы впервые знакомились с ними. Еще одно обстоятельст­во, помогающее нам приобрести собственный опыт, состоит в том, что творчески мыслящие психоаналитики открыли иные, новые аспекты этой проблематики, что повлекло за собой изме­нения в терапии и теории.

Нам удалось выработать определенную точку зрения на эту проблематику. Мы многое поставили на карту в своем стремлении понять суть современ­ного кризиса психоанализа, основываясь на работах Фрейда и на том, какой след они оставили в психоаналитическом движе­нии и в истории культуры в целом. Мы колебались долгое вре­мя, прежде чем решились выразить наши мысли в сжатом виде, в ограниченном количестве фраз, так как отдаем себе отчет в возможных отдаленных последствиях этого. Основополагающая мысль Фрейда заключается в провозглашении неразрывной свя­зи между методами интерпретации, которые он разработал для лечения пациентов, и каузальными объяснениями, то есть ис­следованием патогенеза психических и психосоматических за­болеваний. Однако если для подтверждения каузальных связей требуется, чтобы на полученные от пациента данные не влияло возможное внушение со стороны терапевта, то тогда проведе­ние терапии исключает возможность научного подхода.

С другой стороны, если аналитик верит в то, что он может полностью воздержаться от какого бы то ни было влияния и получить до­стоверные результаты при помощи одних только интерпретаций (так как необходимо исключить влияние экспериментатора на испытуемого), то он обрекает на неудачу терапевтический про­цесс, не приближаясь при этом к теоретическому объяснению происходящего. Очевидно, что интерпретации аналитика оказы­вают непосредственное влияние на пациента, даже если самому аналитику кажется, что они предназначены исключительно для бессознательного и более никаким целям не служат. Думать так означает заниматься самообманом, ибо подобное невозможно. В результате вместо того чтобы исключить манипуляцию пациен­том, такая тактика открывает дверь скрытым манипуляциям.

Таким образом, фрейдовская концепция «неразрывной свя­зи» содержит в себе дилемму, которая осталась почти незаме­ченной, так как предполагалось, что строгое следование прави­лам психоанализа служит целям терапии и науки в равной сте­пени. В течение десятилетий магическое воздействие этого по­стулата все расставляло по своим местам и, как казалось, одним махом разрешало все терапевтические и научные проблемы пси­хоанализа. Лишь недавно стало ясно, как много методологиче­ских проблем необходимо решить, чтобы осуществить на прак­тике кредо Фрейда. Ведь оно подразумевает, что терапевтиче­ская эффективность, то есть достижение позитивных измене­ний в симптоматике и структуре личности пациента, и правиль­ность объяснительных гипотез — это две стороны одной моне­ты, монеты из чистого золота психоаналитического метода без примеси прямого внушения. Но, конечно, неизбежное и неуст­ранимое непрямое влияние аналитика на пациента представляет собой серьезную научную и терапевтическую проблему.

Противопоставив друг другу описание случая и сообщение о ходе лечения, можно показать, что научно строгое реконструи­рование патогенеза психических и психосоматических заболева­ний в описаниях случаев должно соответствовать критериям, которые отличаются от критериев, относящихся к процессу ле­чения: смысл последних заключается в том, чтобы дать обосно­вание теории терапии и указать путь к лечению. В разделе 10.5 первого тома мы описали некоторые последствия ослабления «неразрывной связи» терапии и науки и освобождения аналити­ка от чрезмерных требований этого лозунга. И потому позволим себе вновь процитировать фразу, завершающую первый том этого издания: «Фрейдовская теория психоаналитической техни­ки требует,чтобы аналитик проводил различие между следую­щими понятиями: излечение, разработка новых гипотез, провер­ка гипотез, правильность объяснений и практическая ценность знания».

В нашем отношении к терапевтическим теориям и их про­верке мы полностью солидарны с мнением Лоренцера:

Смысл психоаналитического понимания заключается в том, чтобы до­биться облегчения страданий пациента;психоаналитическая теория слу­жит для концептуализации этих страданий и реакций пациента на них. Таким образом, психоанализ представляет собой теорию терапевтического подхода к страданию (Lorenzer, 1986, р. 17;курсив наш).

Один из аспектов определения психоанализа, данного Лоренцером, — это важность обладания методами, пригодными для оценки происходящих изменений. Соответствующие иссле­дования являются частью теории терапии, но эта теория ставит не те же самые вопросы, что теория, описывающая этиологию психических и психосоматических заболеваний.

Изучение литературных источников убеждает нас в том, что Фрейд всю свою жизнь пытался разрешить эту дилемму, не раз­решенную и по сей день. В его работах остается еще много скрытого от нас, и с каждым новым прочтением их мы узнаем что-то новое для себя. Однако нам кажется, что руководящие принципы, введенные им самим для того, чтобы выполнить ус­ловие «неразделимой связи», совершенно не соответствуют кри­териям исследований, проводимых с целью проверки гипотез. На протяжении десятилетий под защитой авторитета Фрейда практикующие психоаналитики шли по пути, который вел к за­стою и не давал раскрыться терапевтическому и научному по­тенциалу, заложенному в психоаналитическом методе. Крайне неудачным при этом оказалось то, что объяснительные теории бь£ш привязаны к метапсихологии. Это привело к возникнове­нию множества псевдонаучных построений, затруднило изуче­ние каузальных связей и помешало попыткам решить проблемы, связанные с объяснительной теорией психоанализа. Исследова­ние причинности не может заключаться в использовании метапсихологической терминологии для описания клинических фено­менов, Грюнбаум дал убедительное объяснение того, что изуче­ние причинных связей, обусловливающих возникновение психи­ческих и психосоматических заболеваний, никак не связано с метапсихологическими категориями. Фара и Кандо (Fare, Cundo, 4983, pp. 54—55) в своем блистательном исследовании пока­зали, что любая из работ Фрейда представляет собой соедине­ние различных подходов, хотя конкретная комбинация метапсихологических моделей и характер интерпретации нигде не по­вторяются.

В первом томе этого руководства мы показали, что матери­алистический монизм Фрейда, предопределивший черты его ме­тапсихологии, в дальнейшем послужил, вероятно, причиной мно­гих ошибок и недоразумений. Тем не менее Хабермас, утверж­дая, что Фрейд пал жертвой «сциентистского самозаблужде­ния», не только ошибочно оценивает значение исследований причинности в психоанализе вследствие того, что неоправданно связывает подобные исследования с метапсихологией, но и со­здает для терапии препятствие, которое еще больше усугубил Лоренцер (что мы подробно описали в другом месте (Thoma et al., 197 6)). Эти влиятельные в научном мире исследователи вли­ли, так сказать, старое вино в новые мехи, снабдив их этикет­ками, которые впечатляют только потому, что на них новые на­звания. Старые метапсихологические взгляды смогли не только уцелеть под названием метагерменевтики, или глубинной герме­невтики, но и оказались в состоянии впервые в истории психо­анализа повлиять на практику в целом, так как были впрямую связаны с процессом интерпретации. Похоже, что ни Хабермас, ни Лоренцер не осознали, что значительная часть метапсихологических текстов Фрейда обязана своим появлением на свет то­му, что Фрейд «психологизировал» «нейрофизиологические ги­потезы» того времени, как сказал Бартелс (Bartels, 1976).

Тем не менее понятно, что не все случаи «непонимания са­мого себя» однотипны. В разных случаях это непонимание имеет разные причины. Фрейд не мог с достаточной четкостью пред­ставить себе многих последствий терапевтического и научного применения своего метода. В этом смысле его постигла та же судьба, что и всех других первооткрывателей и выдающихся мыслителей в истории: позднейшие исследователи всегда пони­мали некоторые стороны их учений лучше, чем сами основатели и основоположники. Насколько мы можем судить по имеющей­ся литературе, в ней не содержится убедительных аргументов в поддержку тезиса о сциентистском непонимании самого себя. Хабермасу самому приходится допустить, что аналитик основы­вает свои интерпретации на объяснительных теориях. Ошибка Фрейда заключается не в том, что он верил в причинность, а в том, что выводил эту причинность из психофизиологии «психи­ческой энергии».

Как будет сказано во введении ко второй главе, важно про­водить психоаналитические исследования с учетом перспектив социальных наук. Такой подход дает психоанализу научное обоснование более глубокого уровня, нежели уровень противо­речия между искусством толкования и объяснением. В любом случае мы относим себя к тем герменевтикам, кто убежден в том, что их интерпретации должны обосновываться. Мы говорим о чисто герменевтическом подходе, дабы подчеркнуть, что ис­кусство психоаналитических интерпретаций многим обязано си­стеме обоснований, необходимо связанных также и с вопросом о каузальных связях. Хирш (Hirsch, 1967, 1976), чье понима­ние герменевтики несет на себе печать трезвого прагматизма,

придерживается того же мнения. Удивительно, что его исследо­вания не привлекли почти никакого внимания со стороны англо­американских психоаналитиков, придерживающихся герменев­тического подхода, и не вызвали резонанса в литературе. Рубовиц-Зайц (Rubovitz-Seitz, 1986) недавно впервые подчеркнул, что подход Хирша к герменевтике предъявляет строгие требо­вания к обоснованию интерпретаций.

В общем и целом можно сказать, что, разорвав эту «нераз­рывную связь», мы не только приносим пользу исследователям, но и содействуем обновлению психоаналитической практики. Одним из непрямых следствий социально-психологического по­нимания психоаналитической ситуации является открытие новых аспектов переноса и контрпереноса. Таким образом, проясне­ние подобного рода различий не только имеет существенное значение для исследований, проводимых с целью проверки ги­потез, важность которых в наше время все более возрастает, но и успешно готовит почву для новых открытий и новых гипотез. Утверждение Фрейда о существовании неразрывной связи ис­следования и терапии принадлежит к тому времени, когда та­лантливому аналитику почти каждый его случай давал возмож­ность понять что-то новое в закономерностях психических про­цессов. В наше время намного труднее открыть нечто по-насто­ящему новое, да еще и сформулировать это согласно требова­ниям, предъявляемым к верификации гипотез.

Чтобы фрейдовская парадигма в своем развитии вошла в стадию обыкновенной науки, требуются объединенные усилия специалистов в разных областях. Хотя мы, конечно же, не мо­жем ожидать от философов решения наших эмпирических про­блем, у нас нет сомнений в том, что изучение философами про­странных психоаналитических диалогов принесло бы больше пользы, чем их эпистемологическая критика трудов Фрейда. Не вдаваясь в рассуждения о важности рефлексии в терапии, мы можем сказать, что, если бы Хабермас изучил несколько тек­стов сеансов, записанных на пленку, он вряд ли счел бы, что психоанализ представляет собой чисто рефлексивную науку. Со своей стороны Рикёр в этом случае мог бы заметить, что пси­хоаналитики тоже наблюдают за происходящим. Наконец, Грюнбаум уверился бы в том, что они и вправду стремятся вы­явить связи, имеющие причинный характер. Может быть, он да­же обнаружил бы, что теперешние психоаналитики более осто­рожны, чем в свое время Фрейд, в утверждениях о том, что они вскрыли причины симптомов, относящиеся к прошлому пациен­тов, но все еще активно воздействующие на них из подсозна­ния. С другой стороны, мы не можем разделить мнения Грюнбаума о том, что влияние аналитика на пациента вносит в полу­чаемые результаты погрешность, которую невозможно выявить.

Например, в психоаналитических диалогах, представленных в этом томе, можно различить различную степень внушения. Хотя действительно до сих пор остается невыполненным требование Меела (Meehl, 1983) о том, чтобы весь диапазон средств воз­действия на пациента, начиная с убеждения и кончая манипули­рованием, был точно зафиксирован. Элементы внушения в пси­хоаналитической технике интерпретации сами по себе становят­ся объектом совместного рассмотрения аналитика и пациента с целью устранения зависимости одного от другого. Удивительно, что сам Грюнбаум в своем эпистемиологическом исследовании (Grtinbaum, 1985) не нашел столь полезного применения поня­тию плацебо. Он показал, что при лечении того или иного ис­следуемого симптома принцип разделения факторов на сущно­стные и случайные зависит от выбора теории терапии. Не же­лая вновь вступать в дискуссию по поводу неспецифических и специфических, или общих и специфических факторов, которая представлена в первом томе (глава 8), мы все же хотим отме­тить, что Страпп (Strupp, 1973, р. 35) и Томэ (Thoma, 1981, р. 35) показали, что сила терапевтического воздействия, имев­шего место в конкретной ситуации, зависит от самой этой си­туации. Таким образом, можно сказать, что создание надежной и обоснованной клинической классификации сущностных и слу­чайных факторов — задача трудная, но не безнадежная. Нако­нец, мы надеемся, что изучение клинических диалогов, пред­ставленных в этом томе, поможет участникам эпистемиологической дискуссии спуститься с заоблачных высот.

Фрейд (Freud, 1933а, р. 151) говорил, что терапевтическая практика — колыбель психоанализа. Она является источником методов толкования, которые, в противоположность примене­нию герменевтики в теологии и гуманитарных науках (Szondi, 1975), служат для систематического исследования бессозна­тельной психической жизни пациентов, которые приходят к аналитикам в надежде избавиться от страданий. Наличие этой терапевтической цели существенным образом отличает психо­аналитическую герменевтику от других герменевтических дис­циплин. Как правило, интерпретация не может повредить произ­ведению искусства, а умерший художник только в переносном смысле слова может перевернуться в гробу в знак несогласия с той или иной интерпретацией. Психоаналитические интерпре­тации, в отличие от этого, непосредственно влияют на челове­ческие судьбы. Пациенты ищут помощи, так как страдают от своих симптомов, и для них принципиально важен вопрос о том, удастся ли облегчить их положение или излечиться. Тексты же нечувствительны к различным толкованиям и интерпретациям и не могут делать критических замечаний.

Таким образом, аналитик должен не только обосновывать свои терапевтические воздействия в каждом конкретном слу­чае, но и постоянно проверять правильность своих теоретиче­ских идей относительно сферы бессознательного, а также пе­реживаний людей и их поведения, В противоположность приме­нению герменевтики в теологии и гуманитарных науках основа­тель психоанализа связал искусство толкования с объяснитель­ными теориями. Фрейд предположил, что его теория психогене­за связана с проблемой причинности, и потребовал от психо­аналитиков, чтобы они проводили различие между необходимыми и достаточными условиями возникновения и протекания психи­ческих и психосоматических заболеваний. Позднейшие реконст­рукции показали, что эти различия можно было определить только впоследствии. Поэтому фрейдовское понятие ретроспек­тивной атрибуции (Nachtraglichkelt) приобретает важность, в значительной степени недооцениваемую (мы будем говорить об этом в разделах 3.3 и 6.3).

В аналитическом диалоге, безусловно, большое внимание об­ращается на слова. Эти слова что-то означают, и это «что-то» от­носится отнюдь не к сферам восприятия или лингвистики. Такие слова, как «связь», «отношение», «взаимоотношение», «синтез» и т.д., появляются в трудах Фрейда в смысле «объяснение», что соответствует научному языку того времени. Например, описы­вая условия, при которых выстраивается явное содержание сно­видения, Фрейд (Freud, 1901а, р. 64 3) говорил о «четких взаи­мосвязях» этого содержания со скрытыми мыслями, лежащими в основе данного сновидения. Его в принципе интересовала про­блема прояснения причинно-следственных связей. В конкретных случаях он ошибался в вопросе об эмпирических подтвержде­ниях и в целом недооценивал серьезность проблем, которые ставились в исследованиях по верификации гипотез.

Ход и результаты клинического психоанализа подлежат изу­чению, Объяснительные теории Фрейда базировались на его те­рапии и в свою очередь оказали длительное воздействие на ме­тод интерпретации. Поэтому интерпретации, основанные на фрагменте теории, который был опровергнут, оказываются лож­ными. Например, в свете результатов недавних исследований взаимодействия матери и ребенка, а также данных эпидемиоло­гии многие допущения общей теории неврозов, а также ее част­ных приложений кажутся сомнительными (Lichtenberg, 1983). В наибольшей степени нуждается в коррективах теория тера­пии.

Пересматривая аналитическую технику, мы исходим из не­скольких положений Фрейда, которые до сих пор игнорирова­лись. Именно это побудило нас дать данному разделу заголовок «Назад к Фрейду и путь в будущее». Согласно Фрейду (Freud, 1937с, р. 250), «цель психоанализа заключается в том, чтобы обеспечить максимально благоприятные условия для функциони­рования Я. Когда это достигнуто, цель психоанализа выполнена». Если мы соотнесем это высказывание с терапевтической ситуа­цией в целом, а не только с конечной целью пациента — пре­одолевать трудности повседневной жизни, не становясь жерт­вой симптомов, — тогда нам удастся сформулировать следую­щее общее правило: в терапевтической ситуации благоприятны­ми условиями для разрешения внутренних конфликтов являются те, при которых пациент может превратить пассивное страдание от исходных патогенных травм в независимую активность. Это — обобщение фрейдовской теории травмы, в центре кото­рой стоит понятие беспомощности, по крайней мере с момента появления работы Фрейда «Подавление, симптомы и тревога» (Freud, 1926d;см. т. 1, разд. 8.7). Мы согласны с Фрейдом (Freud, 1926d, p. 167) в том, что «Я, которое раньше пережи­вало травму пассивно, теперь воспроизводит ее активно в ос­лабленном виде в надежде получить власть над ее проявления­ми. Дети, несомненно, поступают подобным образом со всеми неприятными переживаниями: они воспроизводят их в играх. Превращая таким образом пассивность в активность, они пыта­ются предметно овладеть своими переживаниями». Это положе­ние можно обобщить и сильнее: «Переходя от пассивности к активности, [человек] пытается психологически овладеть пере­живаниями своей жизни» (G. Klein, 1976, pp. 259 ff.). Клейн убедительно показал, что симптом навязчивого повторения у не­вротиков и психотиков, описанный Фрейдом, возникает по пси­хологическим причинам, как аффективным, так и когнитивным. В результате у пациента обостряется чувство беспомощности и безнадежности, что препятствует его попыткам избавиться от идущей из прошлого тревоги, Подобные бессознательные ожи­дания играют роль своего рода фильтра, пропускающего только те ощущения, которые соответствуют духу мрачного самосбыва­ющегося пророчества. В результате пациент либо вообще не ис­пытывает положительных эмоций, либо изолирует их и лишает смысла, Подобным образом воспоминания об утратах, наказани­ях и обидах далекого прошлого — короче говоря, обо всех трав­матических переживаниях — не только консервируются, но и актуализируются со все большей силой, вбирая в себя пережи­вания, связанные с повседневной жизнью, а может быть, и с ходом терапии, если она причиняет пациенту страдания. Нам ка­жется, что мы отдадим должное взгляду на психогенез как на постоянно идущий процесс, если расширим пределы примене­ния теории кумулятивной травматизации Хана (Khan, 1963), приложив ее ко всему жизненному циклу.

По причинам, корни которых находятся в бессознательном, биографии многих людей выстроены таким образом, что их предчувствия часто оправдываются и у них постоянно возника­ют новые травматические переживания. Например, «параноики с идеями ревности и преследования... проецируют на окружаю­щих то, что они не хотят увидеть в себе.., но они проецируют это не в пустоту, где ничего нет.,, они фиксируют мельчайшие оттенки отношения, которые проявляют к ним эти чужие, незна­комые люди, и включают их в свой бред» (Freud, 192 2b, p. 266). В одной из поздних работ Фрейд подчеркнул первосте­пенную важность таких процессов:

Я взрослого человека со всей своей увеличивающейся силой продол­жает защищаться от опасностей, которых в действительности более не су­ществует;по сути, оно заставляет себя выискивать в реальной жизни си­туации, которые могли бы в той или иной степени заменить первоначаль­ную опасность и, таким образом, оправдать сохранение привычного типа реагирования на них. Это позволяет нам без труда понять, как защитные механизмы, все более усиливая отчуждение Я от внешнего мира и посто­янно уменьшая его силу, готовят почву для будущего невроза и способст­вуют его возникновению (Freud, 1937с, р. 238).

В ходе этого процесса симптомы могут приобретать новое содержание. Это открытие Фрейда столетней давности (Freud, 1895d, p. 133) теоретически обосновывается, в частности, кон­цепцией Хартманна о функциональных изменениях, однако при­ложимость этой концепции к аналитической технике системати­чески не исследовалась. Поэтому в разделе 4.4 первого тома мы обращаем особое внимание на то, как симптомы поддержи­ваются в порочном кругу, который сам по себе приобретает все большую устойчивость. Каждый день могут возникать ситуации безнадежности и беспомощности, реальное содержание кото­рых весьма отличается от первоначальной травмы. Верный при­знак проявления этого механизма — усиление обидчивости, уве­личивающее восприимчивость пациента ко всякого рода внешним воздействиям. Наконец, для людей с повышенной чувствительно­стью маловажные на первый взгляд события становятся причиной драматических последствий, а постоянное ощущение обиды ло­жится тяжелым грузом на все их межличностные отношения.

В результате такого воспроизведения симптоматики, которое мы объясняем на основе расширенного толкования теории трав­мы, чувство обиды может проявиться у пациента и в ходе тера­пии. Подобные реакции, к которым следует относиться очень серьезно, возникают иногда несмотря на все старания аналитика создать дружелюбную обстановку. Неблагоприятный эффект та­кого рода может даже, наоборот, сильнее проявиться в резуль­тате того, что аналитик пытается создать нечто вроде психоана­литического инкубатора, то есть ситуацию стабильности, позво­ляющую процессу личностного роста идти без помех. Пациент может чувствовать себя задетым той обстановкой, в которой происходит терапия, и теми недоразумениями, которые неиз­бежно случаются, При этом травматическое воздействие тем сильнее, чем меньше оно обсуждается, осознается и интерпре­тируется как таковое (см. т. 1, гл. 7 и разд. 8.4).

На протяжении долгого времени аналитики недооценивали серьезность травм, которые могут возникнуть вследствие пере­носа, связанного с воспроизведением детских эдиповых или доэдиповых фрустраций и которые к тому же на взрослых паци­ентов могут влиять совсем другим образом. Не исключено, что травматические последствия переноса оставались незамеченны­ми до недавнего времени вследствие того, что теория фрустрационной терапии как бы оправдывала их. В своей неопублико­ванной речи, произнесенной на Будапештском конгрессе 1987 года, Томэ подчеркнул тот факт, что травмирующее воз­действие может быть непредусмотренным побочным эффектом переноса. В то время важные открытия Ференци (Ferenczi, 1988), описанные им в дневнике за 1932 год, еще не получили широкой известности.

Вторичное открытие того, что травматизация представляет собой неотъемлемый элемент аналитической ситуации, приводит нас к выводам, отличным от тех, которые сделал Ференци. Мы думаем, что наша готовность позволить пациенту принять уча­стие в процессе интерпретирования и, при необходимости, в об­суждении контрпереноса помогает преодолевать и старые, и вновь полученные травмы. Балинт в своей теории взаимодейст­вия в пйрах и в малых группах расширил данное Фрейдом оп­ределение беспомощности, описав с его использованием трав­мирующую ситуацию, и привлек внимание к неумышленным и антитерапевтичным микротравмам, возникающим в психоанали­тической ситуации. В своем отношении к этой первостепенной проблеме аналитической техники психоаналитики разделились на два лагеря, что, возможно, будет иметь важные последст­вия — с одной стороны, сторонники концепции аналитика-зер­кала, который, как считается, не может быть задет или обижен, а с другой — те, кто придерживается идеи об аналитике, кото­рый любит своих пациентов и пытается своим личностным вли­янием компенсировать им недостатки аналитического общения.

Новый этап в развитии психоанализа наступил, когда Вайс и Сэмпсон (Weiss, Sampson, 1986) опровергли теорию фрустрационной терапии на основании данных экспериментального ис-

следования, свидетельствовавших в пользу теории компенсации фрустраций. Аналитик должен не колеблясь использовать все имеющиеся в его распоряжении во время анализа переноса воз­можности для того, чтобы воспрепятствовать воспроизведению чувства обиды у пациента и избежать негативного влияния на его самоуважение и уверенность в себе. Первые шаги в этом направлении — идея о спонтанности аналитика как противодей­ствии травмирующему влиянию переноса, которому Клаубер придает особое значение, а также подробное объяснение тера­певтической важности естественного поведения психоаналити­ка, которое дает Кремериус (Cremerius, 1981b) на примере кли­нических случаев Фрейда.