Негативный перенос

Негативный перенос является особой формой сопротивле­ния, способной свести к нулю возможность аналитика действо­вать. Заходит ли терапия в тупик? Относится ли пациент к та­кого рода людям, которые, с одной стороны, стремятся к изме­нениям (иначе они и не произойдут), но в то же самое время не допускают никакого терапевтического воздействия аналити­ка? Каким образом каждый из них, аналитик и пациент, выхо­дит из этого хронического тупика?

Аналитик в соответствии со своими целями может стараться распознать причины негативной установки, противодействую­щей его влиянию. Он может стремиться прервать воспроизве­дение этой установки и по крайней мере преобразовать ригид­ное сопротивление в мобильную войну и открытые враждебные действия. По этой военной метафоре нетрудно понять, что ана­литик страдает от такого своего бессилия. Выносить это поло­жение беспомощности станет легче, если попытаться обнару­жить тайное удовольствие, которое получает пациент от поддер­живания и регулирования такого баланса власти. Это дает на­дежду на то, что понимание деструктивных последствий такого приятного контроля может привести пациента к нахождению новых способов получения удовольствия. Отход от привычных путей и поиски новых пространств связаны с потерей защищен­ности, на что не согласится никто до тех пор, пока не откроют­ся новые и многообещающие источники удовольствия и, что да­же более важно, пока эти новые источники не возникнут имен­но тогда, когда человек в них станет нуждаться.

На последнем сеансе с Кларой X, пациенткой с неврозом анорексии, я недвусмысленно указал на существование глубоко­го и широкого расхождения между тем, что она говорит здесь, и тем, как она ведет себя вне аналитической ситуации, и в це­лом между ее мышлением и поведением, а также на то, что она отделяет эти стороны своей жизни друг от друга. Я попытался внушить ей, что хотя она и страдает от этой дихотомии, но в то же время пользуется связанной с этим властью и что я ничего не могу с этим поделать. Смысл моих слов был следующим: «У вас есть власть, а я беспомощен, и я могу почувствовать всю полноту вашей власти». Внешне она казалась спокойной;она была мирным диктатором и даже не осознавала своей ужасаю­щей силы, делающей меня беспомощным.

Первые же слова пациентки на следующем сеансе показали, какой удар я ей нанес;она спросила, глядя на мухобойку: «Вы бьете мух зимой? » — и сразу же добавила: «Вы бьете этой шту­кой пациентов?» На мою интерпретацию: «Вы думаете про про­шлый сеанс» — она немедленно ответила достаточно рефлек­сивно: «Да, это очень сильно задело меня».

П: Мне кажется, ваша критика означает, что, хотя я и сожалею о своей неспособности что-либо делать, я сознательно наста­иваю на своих привычках, чтобы не дать вам вмешаться и чтобы сохранить свою независимость. А: Но не со злым умыслом. Вам трудно не воспринять сразу мои мысли как критику. Иначе бы вы могли критично взглянуть на свои привычки сами, а возможно, увидеть и почувство­вать, что существуют другие, более широкие возможности для их удовлетворения, Но если вы закрываете на это глаза и сохраняете что-то устоявшееся в неприкосновенности, то у вас остается очень мало пространства для изменений и для того, чтобы идти своим путем, П: Я могу быть еще более упрямой. Вы бы поинтересовались, как обстоят дела с моим весом.

Затем пациентка заговорила о том, что существует только одна вещь, которая могла бы заставить ее отказаться от своего упрямства, а именно желание иметь еще одного ребенка. Но это желание было тут же блокировано мыслью о том, что она тогда снова станет рабом материнских забот. Я вычленил эту линию размышления.

А: Отсутствие упрямства привело бы к неясной и неоднознач­ной цели, к тому, что вы бы снова стали матерью, а это ощу­щается как несвобода. П: Но тогда я должна была бы отказаться от многого еще резче. Тогда я должна была бы быть женственной и терпеливой, ждать дома мужа, быть в хорошем настроении и стараться ему угодить, быть как можно более милой и разговаривать тихим, нежным голосом. Но осторожно! Сюда не входит по­лучение удовольствия от физических движений, а социаль­ные контакты в значительной степени придется оставить, и мне нужно будет отказаться от всяких надежд сделать карь­еру. Одна сомнительная ситуация сменяется другой. Мое са­мое страстное желание [пауза] — чтобы меня принимали все и чтобы я сама себя принимала. А: Другими словами, разрешить эти противоречия. П: Это иллюзия, что они разрешатся, если у меня будет второй ребенок, Я буду точно так же беспокоиться, что я плохая мать и все делаю неправильно. А: Уверен, что у вас есть глубинное желание преодолеть эти противоречия, но оно нестабильно. Вы приводите эти приме­ры, чтобы избавиться от чувства стыда за желание иметь ре­бенка. Вы любым способом стараетесь избежать этого чувст­ва стыда, которое к тому же мешает вам прочувствовать мно­гие счастливые минуты.

После этой интерпретации пациентка заметила, что просто не видит способа что-то изменить путем разговоров.

Примечание. У меня было ощущение, что я веду себя так, будто хотел сделать для нее что-то особенно привлекательное, будто ангел усилил мою способность к убеждению. Я был уве­рен, что эта фантазия возникла потому, что какое-то время на­зад пациентка сделала копию картины прерафаэлита Росетти «Благовещение» и принесла ее, заметив, что у хрупкой, явно ис­тощенного вида Марии, возможно, была анорексия.

Я сослался на это в своей следующей интерпретации. А: Я — вроде ангела, возвещающего благую весть, а вы — аноректичная неверующая Мария. Ангел помогает мне убеждать вас, но я превращаюсь в дьявола, вводящего в заблуждение;а вы достаточно умны, чтобы знать, и вы действительно зна­ете, что это ложь, потому что обещанного спасения не будет.

Затем пациентка — будто произнося молитву и после долго­го молчания — сказала:

П: Гм, кто взял тебя, о Дева, в рай, хвала тебе. Пресвятая Дева Мария, будь благословенна;конечно, я не верю, ведь мой отец — еретик, сидящий на облаках в раю, но не потому, что святой Петр его впустил, а потому, что ад был переполнен. Вы сказали также, что он был слишком большим еретиком и то, что он говорил, было слишком неправдоподобно.

А: Вы могли бы сначала дать мне шанс, чтобы мои слова про­звучали у вас в ушах, как если бы это были слова ангела, дать шанс самой себе.

П: Господи Боже! Неужели мне нужно родить второго ребенка, чтобы избавиться от ощущения, что меня раздирает на части?

А: Нет, я не думаю, что для этого вам нужен еще один ребенок. Вы уже сами сомневались, имеет ли смысл рожать второго ребенка. Потом вы снова ощутите двойственность. Второй ребенок — это тюрьма для вас. Разве вы хотите сами себя посадить в тюрьму? Ни один человек этого не хочет, Поэто­му дело заключается в том, чтобы более внимательно прислу­шаться к тому, в чем вас убеждают, и к самой себе в тот мо­мент, когда вы принимаете решение, которое может отпра­вить вас в тюрьму. Речь идет об удовольствии — ради него самого, и вы, весьма вероятно, всегда будете находить его в том, в чем находите его сейчас, например когда что-нибудь едите ночью.

П: [После 4-минутной паузы.] Мысль о том, чтобы набрать вес, и о еде не имеет никакого отношения к удовольствию и к ощущению, что я могу принять себя, или что я принимаю се­бя, или что меня принимают другие. Я могу это сделать, толь­ко если буду убеждена, что это необходимо для второго ре­бенка, и никак иначе. Если я достаточно хорошо защищена, то получаю полное удовольствие от своей внутренней проти­воречивости.

А: Цель именно и заключается в том, чтобы удовольствие было цельным, а не расчлененным.

П: Мне жаль, что это длится лишь мгновения и редко связано с хлебом, или едой, или обычными способами хорошо прове­сти время. У меня сейчас появился смешной образ. Если та, что страдает анорексией, поддастся и протянет палец, эта не­обычная фигура гермафродита, Гавриила — или кто там дол­жен быть, — повиснет, неважно, ангел ли это мужского или женского рода. В одной руке у него букет лилий, а в дру­гой — мухобойка, и если он вытянет подальше палец, то при­шлепнет муху. Подумайте о том, что быть матерью — это ог­ромная ответственность.

А: Только не вытягивайте палец слишком далеко и держите ли­лии под носом у ангела, чтобы он нюхал. И тогда появляются безобразное слово «аноректичный», не слишком приятные иНехе» [ведьма], «анорексия», Это вызывает у вас самой, так сказать, предчувствие мухобойки, того, что вас эта мухобой­ка прихлопнет. Вы употребили отвратительное слово, П: Я всегда так делаю. Говоря о себе, я употребляю все те сло­ва, которые когда-либо употребляли другие, говоря обо мне, а это было оскорбительно. Этот известный способ избежать нападения, нанеся удар самой себе, делает мою жизнь снос­ной, Очень полезное изобретение.

Читатель не мог не заметить того факта, что Клара X дала точное определение «идентификации с агрессором». С терапев­тической точки зрения было бы нежелательно, чтобы после мо­их агрессивных интерпретаций этот процесс повторился и, та­ким образом, усилился.

Остаток сеанса мы говорили о прямых и открытых высказы­ваниях.

А: Вы просили меня прямо и открыто говорить вам то, что важ­но, а не быть уклончивым. Я надеюсь, что вы предъявляете это требование и ко мне, и к себе самой. Вы хотите услы­шать все определенно и откровенно. Вы хотите быть вне двойственности. Это все та же самая проблема, и сегодня она стоит особенно остро. Я почти что благодарен вам за то, что вы предоставили мне благоприятную возможность. На следующем сеансе после длительного молчания пациент­ка, вспоминая об этом, сказала: «Да, после прошлого сеанса у меня действительно было чувство целостности и удовлетворен­ности. Если я ничего не скажу, то это снова пропадет». А: Да, мы говорили о разрешении. И я чувствовал то же, что и

вы. И даже поблагодарил вас за это. П: Хотя я не знаю, за что вы хотите меня поблагодарить. А: Ну, это выражение радости. У меня было такое чувство, ну,.. [нерешительно], что огромная пропасть, разделяющая нас, стала меньше. П: А вы считаете, что есть широкая пропасть? А: Да, я вижу огромную пропасть между действиями и поведе­нием, между действиями, поведением и словами и между словами и мыслями. П: А вам не кажется, что, когда вы начинаете говорить, это про­тиворечие сразу же появляется снова? А: Да, возможно, но здесь также можно прийти к взаимному согласию, как это было на прошлом сеансе. Мышление, дей­ствия и слова — это разные вещи, но они не должны быть так далеки друг от друга, как это иногда бывает у вас. Есть

оптимистические признаки того, что они все больше начина­ют сходиться,

П: [После 2-минутной паузы.] Ну вот, как раз поэтому я не ре­шаюсь сказать о том, что мне пришло в голову. Я думаю, что это может вас снова разочаровать. Теперь вы можете ска­зать «Ну, к этому я привык». А;Нет, я не скажу этого — хотя это правда, — я бы скорее сказал, что это тяжелый путь, полный разочарований, Вы зна­ете, каково это.

П: Я думаю о том, почему у меня сейчас разочарований больше, чем обычно,

А: Это связано, возможно, с тем, что, когда вещи сильно при­ближаются друг к другу, они становятся слишком горячими;когда вы приближаетесь к кому-нибудь, это выбивает вас из колеи и вы отступаете.

Клара X снова вернулась к вопросу о ее роли хозяйки и ма­тери, о второй беременности и о том, должна ли она с этой точ­ки зрения заставить себя пополнеть. Она рассказала историю о бесплодной женщине и сказала, что будет смотреть на себя как на неудачницу, если не «сделает» второго ребенка. Дальше ста­ло ясно, что за последние месяцы ее телесные ощущения изме­нились, возможно в результате терапии. Я согласился с ней в том, что целью является достижение новых, измененных телес­ных ощущений и, вследствие этого, приобретение нормального веса. Анорексия развилась у пациентки вскоре после начала ме­сячных, поэтому аменорея также возникла очень рано. В ре­зультате гормонального лечения она забеременела и родила здо­рового ребенка (сына). Я объяснил пациентке, что менструаль­ный цикл может установиться у нее не раньше, чем она наберет определенный вес. Гормональная регуляция менструального цик­ла настолько сильно зависит от количества жира в теле, что прекращение или возобновление менструаций можно предска­зать, исходя из веса женщины. Психогенные факторы играют лишь незначительную роль в прекращении или возобновлении менструаций.

Клара X отказалась выполнить обязательное для появления месячных условие, а именно набрать нормальный вес. Она ска­зала, что это ничего не дает для будущего и не является для нее побудительным мотивом.

А: Почему новые телесные ощущения имеют смысл, только ес­ли у вас будет второй ребенок? Мне кажется, вы могли бы достигнуть нормального веса, если бы у вас были и другие чувства по отношению к жизни. От нее вы могли бы получать тогда больше удовольствия, хотя, быть может, встречаясь с разочарованиями, Думаю, что есть и другие вещи, кроме ре­бенка, Я выступаю защитником нормального веса, но вы не-

верно судите обо мне. Я убежден, что вы могли бы чувство­' вать себя лучше. И если вам кажется, что вы можете разоча­ровать меня, то это происходит потому, что вы приблизились к очень сильным, горячим чувствам, к горячей печке.

Комментарий. Борьба с симптомами и стремление изменить вес заняли слишком много места в терапии. Негативный пере­нос не был прослежен до момента разочарования пациентки в эдиповом желании занять в переносе позицию ребенка. Был один намек на это, но он не получил развития. Упоминание ана­литиком образа «горячей печки» было намеком на сексуальные чувства пациентки;она часто использовала этот образ, говоря о своих ощущениях и о гениталиях. Безусловно, были и другие, более глубокие аспекты, так что неудача аналитика могла быть также связана с чувством незащищенности. Возможно, за раз­говорами о втором ребенке и телесных ощущениях стояло вле­чение пациентки к своей матери и стремление снова стать ма­терью. Пациентка выразила это влечение в сравнении с доброй феей, на коленях у которой можно было чувствовать себя в безопасности. Пациентка использовала негативный перенос и негативизм для самозащиты от вызывающего тревогу слияния, а в конечном счете от сепарации, так же как и от разочарований и отвержений.

Прочитав это сообщение, Клара X дополнила его следую­щим диалогом с воображаемым читателем:

Читатель: Мне было очень интересно читать то, что написал ваш аналитик, и я подумал, что это довольно разумно. А что вы могли бы сказать со своей точки зрения?

Клара X: Когда я в первый раз проглядывала текст, очень быстро и лихорадочно, то спросила себя, о ком это он пишет. И предположила, что, может быть, о миссис X? Разве он это мне когда-нибудь говорил? Я нашла кое-какие выражения и де­тали, которые действительно могли быть только в моем собст­венном анализе, но я просто многое забыла.

Читатель: Да? Забыли?

Клара X: Приведенный здесь кусок анализа относится к очень давнему времени. А кроме того, я думаю, миссис X очень неприятная, даже омерзительная женщина. Я могу представить ее перед собой на кушетке — я сижу сзади нее — в виде жир­ного черного навозного жука, который все время шевелит в воздухе своими лапами и скрипит: «Я не могу сдвинуться с ме­ста, не могу, не могу!»

Читатель: Навозный жук, лежащий на спине, действитель­но беспомощен.

Клара X: Да, но боюсь, что, если этому жуку — миссис X — дадут соломинку, чтобы можно было перевернуться, она только будет ворчать: «Я не хочу соломинку! Или дайте орхидею, или я останусь там, где была!»

Читатель: Используя этот образ — он идет от Кафки, не так ли? — вы говорите о том, что аналитик назвал «негативиз­мом, не поддающимся моему воздействию». Вы даже сели на его место (сзади пациента). То, что он говорил про вас, это вер­но?

Клара X: Мне кажется, что да. Может быть, это слишком верно, и мне от этого стыдно. В соответствии с моим представ­лением о том, какой я хочу быть, я иду вперед только на соб­ственных ногах. Но почему я была такой упрямой во время ана­лиза?

Читатель: Вы не хотели принимать никакой помощи, даже соломинки,

Клара X: Это для меня не открытие! Я хочу оправдаться;я хочу отбросить в сторону все, что мешает мне, и поэтому я так и вела себя, не принимая никакой помощи, которую мне пред­лагали. Но это не приводит ни к чему, кроме повторения жалоб, я через это прошла во время терапии.

Читатель: Но все-таки, расскажите мне, на что вам прихо­дится жаловаться.

Клара X: Я всегда чувствовала глубокое разочарование. Я стремилась к чему-то более тесному, близкому, к агрессивному физическому контакту, так сказать. У меня хорошо подвешен язык, и я прекрасно могу использовать слова, чтобы держать партнера на расстоянии. Я выросла в окружении слов. Мои ро­дители больше говорили, чем прикасались ко мне. Моя мать ска­зала себе, что неспособна по-настоящему получать удовольствие от своих детей, пока она не сможет с ними разговаривать. «Я не могу и не могла очень много возиться с маленькими детьми, которые ползают по полу, лепечут, пускают слюни, пачкаются едой, которым разрешается залезать к вам на колени, с кото­рыми вы обнимаетесь и дурачитесь». Атмосфера в семье была не холодной, а прохладной, как ранней весной. Можно ощу­щать в воздухе аромат фиалок и предчувствовать, что скоро бу­дет тепло, но все равно нужно надевать свитер...

Читатель: И конечно же, это предчувствие, это обещание будит непомерные желания.

Клара X: Именно так. В конце концов, должен же наступить праздник. А вместо этого — еще одно облако и еще один ли­вень. Родители требовали, чтобы дети были разумными, понима­ющими, контролировали себя. Они взывали к гордости, говори­ли, что я уже большая. Я воспроизвела это положение в тера­пии. И страдала от него. Между прочим, я так же вела себя со

своим сыном. Он начал говорить очень рано. Когда ему было около двух лет, он приходил на кухню, чтобы быть рядом со мной, и мне надо было бы оторваться от дел и похвалить его, А что я делала вместо этого? Я ему говорила, чтобы он поиграл с кастрюлями.

Читатель: А вы не можете сократить эту дистанцию сло­вами?

Клара X: К счастью, я знаю, что могу. Иногда я различаю для себя язык и речь. Например, можно сказать «язык злобы» или «язык любви», но нельзя сказать «речь любви». Речь может быть о любви. Но это пустая соломинка, в то время как язык...

Читатель: Это зерно, из которого делают хлеб.

Клара X: Вы понимаете меня. Когда двое людей говорят друг с другом, что-то на самом деле происходит. Во время терапии я потеряла массу драгоценного времени, говоря о фактах, о ка­ких-то симптомах, ходя по кругу. Боюсь, что иногда я неосо­знанно водила аналитика за нос, и он тоже ходил по кругу за мной.

Читатель: Вы так думаете? По крайней мере у него, навер­ное, много терпения.

Клара X: Да. И когда наши разговоры были совсем непро­дуктивными, я вряд ли представляла себе, что он тоже почти па­рализован. Я допускаю, что была счастлива, когда мне удавалось задеть его, взволновать. Но ребенок воспринимает только соб­ственную — очевидную — беспомощность. Он однажды даже назвал меня тираном, когда пытался прояснить сопротивление. Это меня обидело, чего я никогда не забуду. Я была возмущена и по дороге домой процитировала сама себе начальные строки шиллеровского стихотворения «Порука» — о тиране Дионисии, с которым хотел покончить Мерос.

Читатель: Такие вещи могут кое-что и сдвинуть, не прав­да ли?

Клара X: Сдвинуть — да! Я как раз и надеялась, что это про­изойдет, когда пыталась создать ситуации, в которых мы с ним делали бы что-то вместе. Я разочарована тем, что не научилась быть более непосредственной. Например, я предложила, чтобы один сеанс мы провели во время прогулки.

Читатель: И что получилось из этой прогулки?

Клара X: Дело не пошло дальше обсуждения. Он не считал это предложение совсем абсурдным, неприемлемым или дет­ским. Он оставил вопрос открытым, а потом я и сама отказа­лась. Моя мотивация истощилась. Мотивация и удовольствие. Мне жаль, что я не научилась быть более непосредственной.

Читатель: Но вам нравилось проходить терапию, несмотря ни на что?

Клара X: Да. В конце концов, я чувствовала, что получаю больше внимания и понимания, чем с людьми, формально более близкими мне, с которыми я связана в повседневной жизни. Мое сопротивление было сильнее, и это был признак моей ста­бильной привязанности, если не сказать любви, к аналитику, Бессознательно я говорила;«Посмотрите, у меня еще остались кое-какие недостатки, поэтому я в вас нуждаюсь, Потому что для вас, как и для любого другого, приятно быть нужным, Я ре­гулярно и пунктуально приношу вам свои огорчения, свои обра­зы (а иногда даже настоящие картины) и деньги. Я исполняю свою роль, чтобы вы могли выполнять свои задачи и зарабаты­вать на жизнь. Но в то же время я стараюсь не требовать от вас слишком многого, отнимать у вас слишком много сил и вре­мени, потому что в жизни я только в ограниченной степени пользуюсь вашими советами».

Читатель;Хм, есть немного от мании величия, но убеди­тельно.

Клара X: Вот поэтому выражение «негативный перенос» ка­жется мне неудовлетворительным. Мое отношение отчасти пи­талось теми чувствами, которые я ощущала как положительные. Когда моя мать говорила: «Мне не нужно беспокоиться за свою дочь, она просто побегает здесь, на нее можно положиться, сла­ва Богу», то я воспринимала это как большую похвалу. Я счита­ла, что мой аналитик, безусловно, тоже будет доволен моей тен­денцией принимать только очень ограниченную помощь,

Читатель: Я как раз подумал, что если кто-нибудь пред­убежденный против психоаналитического лечения читает сейчас нашу беседу и собирает контраргументы, то это для него истин­ное удовольствие. Терапевтические отношения, которые поддер­живаются сами собой. У клиентки сохраняются симптомы, по­тому что лежать на кушетке так приятно и привычно!

Клара X: Конечно, я знаю таких людей. Вы можете говорить им все что угодно. Они слышат только то, что им хочется услы­шать. Но я знаю, что я изменилась. В моей жизни произошли радикальные перемены, и они произошли в результате моих собственных действий. При эмоциональной поддержке, кото­рую я получала в терапии, я смогла распутать этот узел, что ка­залось невозможным долгое время и от чего я старалась уйти в небытие. Возможно, что единственной целью, которую я видела все годы анализа, было распутывание этого узла. Другие про­блемы были тоже важны, но они были в конечном счете вто­ричными.

Читатель: Это, безусловно, так. Но тем не менее можно сделать критическое замечание?

Клара X: Я знаю, что вы такой же сумасшедший, как и я.

Читатель: Да?

к иш

Клара X: Тот, у кого всегда найдется «но» на любое утвер­дительное высказывание. Давайте выкладывайте!

Читатель: К другим, так сказать, вторичным проблемам вы относите привычки, вес, внешний вид, здоровье, телесные ощу­щения, способность переносить близость с другими, нет, вос­принимать эту близость с удовлетворением, а не убегать всег­да... Не обманываетесь ли вы глубоко, когда относите все это к вторичным проблемам?

Клара X: О Господи! Я не считаю себя вылечившейся. Но я не виню в этом терапию, и это не дает мне ощущения непол­ноценности. Я знаю, что нахожусь в опасности, и мне нравится балансировать на краю пропасти. Но, может быть, в будущем я смогу лучше с этим справляться, А пока я получаю достаточно много удовольствия от жизни, которую не «разбиваю» намерен­но собственными руками.

Примечание. Глядя ретроспективно, можно сказать, что тот дефицит, на который жаловалась Клара X, восполнить было не­возможно, поэтому вопрос о том, могла ли бы терапия быть бо­лее успешной, если... должен остаться без ответа. Это «если» может быть связано со многими ситуативными моментами. Дол­жен ли я был немедленно вставать и идти с пациенткой на про­гулку? И что должно было произойти во время прогулки, что создало бы нечто новое в смысле непосредственности, к кото­рой так стремилась Клара X? Однажды, без всякого преду­преждения, Клара X пригласила меня к завтраку, который она принесла с собой, и накрыла на стол в моем офисе. Я был, ко­нечно, удивлен, но не раздражен, и вел себя, по крайней мере с моей точки зрения, вполне естественно. Я уже позавтракал к тому времени, поэтому лишь выпил чашку кофе. Клара X ела фрукты и пшеничные хлопья. Чего она ожидала от этого завтра­ка, осталось неясным, и ретроспективно можно сказать, что ус­пеха это не принесло.

Комментарий. Так как последующие рассуждения о том, ка­кое реальное или символическое желание было удовлетворено и что ускорило появление изменений в жизни Клары X, явля­ются чистой спекуляцией, мы упомянем лишь несколько основ­ных моментов, лежавших в основе аналитической стратегии. К жалобам и обвинениям пациента в широком смысле слова сле­дует относиться весьма серьезно. Это расширяет рамки психо­анализа, вовсе не приводя к этически сомнительным или техни­чески фатальным нарушениям правил. В классической технике границы были, несомненно, слишком жесткими, и побочным эф­фектом этого стали рискованные эксперименты Ференци. Обла­дая гибкостью, аналитик должен понимать, что претензии и жа­лобы пациента на депривацию и ограниченность отношений с аналитиком выполняют функцию, которая уходит корнями в не­вротическую неудовлетворенность. Если аналитик предполагает, что недостатки и дефекты напрямую являются результатом того, что происходило в детстве и в течение жизни человека, то тогда существует мало возможностей для изменений. Строго говоря, нельзя прямо поместить эти события в ретроспективу. Профес­сиональные психотерапевтические средства, какого бы они ни были происхождения, в любом случае будут иметь узкие грани­цы. Анна Фрейд (A. Freud, 1976, р. 263) считала, что человек может изменить только то, что он совершил сам, а не то, что было совершено другими по отношению к нему. Здесь не учи­тывается, что невротическое расстройство как раз и заключает­ся в неспособности действовать. Претензии пациента, что он не­достаточно получает от терапии, защищают его также от риско­ванных попыток воплотить потенциал своих мыслей и действий. Очевидно, что аналитику не удалось в достаточной мере осво­бодить Клару X от созданных ею же самой ограничений, не по­зволявших ей нормализовать межличностные отношения как в настоящем, так и в прошлом. Хотя при неврозе анорексии че­ловек отрицает, что он страдает от вызванного им самим голода, тем не менее положение остается все тем же и усиливает дефицитарное состояние. В рассказе Кафки «Голодарь» герой жа­луется на недостаток в его жизни понимания и любви. Когда не­счастный умер от голода, в клетку на его место поместили пан­теру. Рассказ заканчивается тем, что вместо «мастера голода­ния» публике показывают пантеру. Примирить пациента с пантерообразными компонентами его собственного Я — задача не из легких.

Значение истории жизни

Вторичное открытие отца

Двадцать лет назад Фридрих Y периодически страдал от сильной депрессии. Симптомы были настолько серьезными, что вопрос о психотерапии в то время даже не поднимался. После первичного амбулаторного курса лечения антидепрессантами ему назначили в качестве профилактического средства литий, который он продолжает принимать и сейчас. Хотя за это время психотических колебаний настроения у него не наблюдалось, Фридрих Y сказал, что приподнятость настроения часто сменя­лась мрачностью.

Долгие годы он откладывал психоаналитическое лечение, а теперь впервые осмелился и был согласен на длительное ожи­дание. В течение многих лет он чувствовал себя «замурован-

ным» и поэтому стремился к психотерапевтической помощи. Он образно описал свое состояние: как будто он живет под слоем бетона и должен пробивать его каждое утро, когда просыпает­ся;он утверждал, что это состояние вызвано многолетним при­емом лития, Показаниями для психоанализа были депрессивные нарушения работоспособности и межличностных отношений, очень ясных в психодинамике и, возможно, обусловленных нев­ротическими конфликтами,

За полтора года анализа пациент достиг большого прогресса, в частности стал более уверенно чувствовать себя на работе. В результате этих изменений, которые произвели на него большое впечатление, у него появилось желание попробовать дальше об­ходиться без приема лития. Для принятия решения требовалось учесть вопрос о соматических и психологических побочных яв­лениях, связанных с приемом лекарств. Шоу (Schou, 1986) со­общает о случаях изменения личности, наступившего в резуль­тате приема лития. Обсудив с психиатром всю историю болезни Фридриха Y, мы решили, что можно постепенно снижать дозу лекарства и в конечном счете прекратить прием.

Следующий фрагмент относится к тому периоду, когда про­являлись мои тревоги и беспокойства, связанные с волей-нево­лей взятой на себя ответственностью.

В тот день снова стало очевидно, какой большой прогресс совершил Фридрих Y. Однако я был озабочен тем фактом, что он крайне мало знает о своем отце, о чем мы уже неоднократно говорили. Его воспоминания об отце, умершем, когда пациенту было тринадцать лет, ограничиваются возрастом не ранее семивосьми лет. Более ранний период его детского развития пред­ставлялся смутно. Хотя он многое помнит из того времени, это касается в основном матери;с отцом же были связаны только немногие воспоминания о воскресных прогулках и о том, что тот работал в своей мастерской «как сумасшедший». Лавка на­ходилась прямо в доме, и его отец, швабский ремесленник, уединялся там от жены, которая была полновластной хозяйкой на втором этаже и требовала от всех порядка и послушания.

Когда пациент был мальчиком, обычно ему не разрешалось входить в лавку, и он чувствовал себя отдаленным от отца. Он все больше подпадал под влияние набожной матери-ханжи. Две его сестры в результате такого воспитания уже пребывали в де­прессии. С ним произошло то же самое, когда он, поступив в университет, уехал из дому.

Помня об этой предшествующей истории жизни, я попытал­ся помочь ему осознать дистанцию между нами. Я сказал ему, что он описывает волнующие события, происходившие в его жизни, и что я с большим удовольствием слежу за повествова| нием, но при этом заметил, намекая на перенос, что он вряд ли

понимает мою «кухню». Обычно он входил в кабинет, ложился на кушетку, снимал очки и отвлекался от всего, кроме данной конкретной ситуации.

Фридрих Y со смехом согласился со мной. Он как раз за­метил это сегодня, когда снимал очки. Более того, он в свое время тренировался в расфокусировке зрения, чтобы уметь пол­ностью концентрироваться на внутренних образах и мыслях. Когда я подчеркнул его стремление ничего не видеть, он пре­рвал меня.

П: Как будто я стою перед «морозным» стеклом;в двери мас­терской отца было такое. А: Да, это замечательная параллель. Но удивительно и то, что после двух с лишним лет анализа мы так мало знаем про вас и вашего отца, как будто смерть вычеркнула его;и про то, как вы воспринимаете происходящее здесь. П: [После краткого молчания.] Да, это верно. Я очень доволен тем большим прогрессом, которого достиг, но на самом деле я не знаю, как это происходит, как это получается. Я не знаю, это очень туманно для меня. А: Возможно, это и должно оставаться в тумане, чтобы не воз­никло конфликта со мной.

На одном из последующих сеансов пациент посвятил много времени разговору об отце и тому примечательному феномену, что его представление об отце было очень ограниченным, не­смотря на то что в течение десяти лет отец работал дома, в своей мастерской. Он вырос с ощущением, что всегда стоял под дверью, Возможно, его огорчало, что в отношениях с матерью отец никогда не мог настоять на своем. На этот раз пациент упомянул не только мать, но и мать отца, свою бабушку. Она была очень жизнерадостной женщиной, и ей, видимо, нравилось бьггь на пенсии;она приходила к ним каждый день, ела вместе с ними и баловала детей шоколадом — отец это поощрял, а мать ругала. По-видимому, отцу нравилось, когда дети веселые и что бабушка, ставшая к старости более мягкой, их балует.

После смерти отца пациент фантазировал о нем. Он видел отца сидящим в раю и наблюдающим за его мастурбацией. Ког­да он в первый раз упомянул этот образ, то описал выражение лица родителя скорее как строгое и злое. На сегодняшнем се­ансе он попытался разделить этот образ, сказав, что, наверное, строгое и злое выражение лица принадлежит матери, а отец смотрел на него по-другому, как будто чувствовал нечто общее с ним — в том, чего никогда бы не одобрила мать. А: Итак, можно предположить, что образ отца в раю описывает сохранившуюся между вами связь и что вы таким образом победили смерть.

П: Да, я совсем не мог плакать, не мог страдать. Мне казалось, что это совершенно не нужно. Я стоял у двери мастерской и воображал, что он уехал очень далеко.

Продолжая эту линию мыслей, пациент сказал, что, возмож­но, фантазия отражает желание получить от отца поддержку. Он связал это с тем, что мать не разрешила ему получить води­тельские права, а он не настоял на своем, пока не уехал учиться в университет.

Тогда я обратил внимание пациента на то, что незадолго до этого он начал украдкой оглядывать мой кабинет, избегая, од­нако, смотреть на меня. Кроме того, я отметил, что когда-нибудь лечение закончится и он снова окажется в ситуации, похожей на ту, когда между ним и отцом что-то осталось скрытым. Эти слова вызвали у пациента беспокойство.

П: Я об этом никогда не думал. Прежде чем уйти, я должен по­нять некоторые вещи. А: Чтобы не стоять больше под дверью мастерской.

В этот момент он заплакал. Меня удивило такое сильное проявление чувств, потому что раньше он не мог плакать. Он от­носился к категории людей, которые не часто плачут, и такие минуты расслабления приносят им, крайне депрессивным лично­стям, огромное облегчение.

Когда рыдания несколько утихли, пациент сказал: «В такие моменты у меня бывает чувство, что времени никогда не хвата­ет. Вот и сегодня: наше время снова закончилось». Это было действительно так, но у меня создалось впечатление, что паци­ент использует временные рамки, чтобы сдержать себя и не дать возникнуть приятным фантазиям о единстве со мной. Поэ­тому я сказал: «Ну хорошо, у меня всегда есть в запасе десять секунд для смелых мыслей, если вы решитесь их высказать». На это он с облегчением улыбнулся, сел и некоторое время с на­слаждением просто сидел, затем встал и вышел из кабинета.

Входя в кабинет на следующий сеанс, пациент сказал: «Се­годня я собираюсь быть очень требовательным». Оставалось еще две минуты до начала сеанса. Дверь была приоткрыта, я си­дел за столом. Он не хотел ложиться сразу и сел на кушетку, вытянув ноги в сторону. Для меня было необычно сидеть за сто­лом, в то время как он сидел на кушетке, и я сказал, показав на два кресла: «Может быть, удобнее сесть сюда?» — «Да, — сказал он, — сегодня мне хотелось бы как следует рассмотреть вас, у меня такое ощущение, что я недостаточно хорошо вас знаю. Я это понял недавно, когда мы встретились в городе».

Дальше мы вернулись к теме о том, что значит разглядывать что-либо, тщательно рассматривать. Сам он молчал, вынудив ме­ня сказать: «Вы в этом отношении очень сдержанны». Да, под­твердил он;он никогда не задавался выяснением вопроса, юнгианский ли это анализ или фрейдистский. И упомянул, что его друг ходил к аналитику-юнгианцу. Терапия уже завершилась, и теперь они вместе занимаются парусным спортом. В воздухе по­вис вопрос, может ли и у нас произойти нечто подобное. А: А теперь вы должны это выяснить поточнее, не так ли? Вы думаете, что если я фрейдист, то ничего похожего, вероятно, произойти не может. П: Нет, я об этом вообще мало что знаю. В университете я, правда, читал «Толкование сновидений», но после этого у ме­ня не возникло никакого желания узнать что-то еще. Меня всегда раздражает, что мои друзья начинают читать теорети­ческую литературу, когда у них возникают личные проблемы, Хотя [со смехом], может быть, и вы что-то написали, и я мог бы поискать ваши работы. А: Да, могли бы.

Потом он вспомнил, что ездил в свой родной город в про­шлое воскресенье и зашел к старому другу отца. Он попросил этого восьмидесятилетнего старика рассказать что-нибудь об от­це. Он не виделся с этим человеком двадцать пять лет. Он снова услышал историю о том, как отец попал в аварию и продолжал ходить на работу, несмотря на сильные боли. Оказалось, что это рак, который был диагностирован, когда Фридриху Y было шесть-семь лет;отец умер, когда ему было тринадцать. Потом Фридрих Y сказал, что, когда ему было шесть-семь лет, они с отцом ходили по воскресеньям гулять. А когда он стал старше, прогулки прекратились, отец все время работал, даже по вос­кресеньям.

Затем пациент вспомнил сон об одном своем знакомом, с которым у него были деловые отношения. Недавно этот знако­мый упал с дерева в саду и теперь может передвигаться только в инвалидной коляске. В сновидении Фридрих Y вынимает сво­его приятеля из коляски и они вместе гуляют пешком и у него постепенно появляется нежное чувство.

Его поразил этот сон, потому что на самом деле с этим зна­комым они всегда ссорились и ругались. Однако ему казалось, что сон каким-то образом помог ему что-то понять. Я связал это с его отцом и с чувством, с которым он пришел на сеанс, а именно с требовательностью. Он засмеялся. Потом вспомнил, что последнее время испытывает меньшую потребность в сне, просыпается в полшестого утра, но не решается вставать, чтобы не будить жену.

А: Да, тогда в комнате появляется ваша мать и следит, чтобы вы ничего не просили у отца, то есть чтобы вы не бежали рано утром в лес на пробежку, уж коли проснулись так рано.

Он подумал, не связано ли это с тем, что он принимает те­перь только одну таблетку лития в день, и, хотя в середине дня

ему было необходимо вздремнуть, у него было ощущение, что он может спать меньше и ему этого достаточно и что сил у него с избытком.

Чувствуя ответственность за снижение дозировки лития, я спросил пациента о его визитах к психиатру и о природе такого подъема настроения. При дальнейшем размышлении я стал рас­сматривать свое беспокойство с точки зрения реакций контрпе­реноса. В этом отношении я чувствовал, что пациент обеспокоен тем, не будет ли его поведение деструктивным при более близ­ком контакте, не станет ли он слишком агрессивным, не приве­дет ли приподнятое настроение, связанное с прогрессом тера­пии, к тому, что он все будет делать спустя рукава. Жертвой его экспансивности стала бы тогда не только жена, но и я. И поэтому я проинтерпретировал это как его бдительность в отно­шении границ и ограничений.

С самого начала следующего сеанса Фридрих Y оживленно рассказывал мне о торжественном событии, которое было в конце недели, и о том, что он очень доволен, как все прошло, потому что смог проявить свои профессиональные качества. Следующей ночью ему приснился сон, в котором он прогулива­ется вместе с отцом и заходит в душевую молодежного обще­жития и с удивлением обнаруживает там обнаженных женщин. Когда он рассказывал мне об этом, можно было заметить, что картина во сне доставляет ему удовольствие. Без непосредст­венной связи с элементами сновидения он сказал затем, что все время думает о том, что его отец был женат дважды, но он поч­ти ничего не знает о его первой жене, Он никогда не мог себе представить, что связывало его отца и мать. Когда он родился, отцу было уже сорок. Он с улыбкой заметил, что «уже со­рок» — это странное определение преждевременной старости на самом деле вряд ли верное,

Пациент продолжал думать об отце и теперь вспомнил, что отец научил его кое-чему, например смотреть на деревья как на людей. В отличие от отца мать заставляла его запоминать назва­ния растений и отличительные признаки всех цветов. Это был мир матери. Когда они гуляли по лесу, отец казался гораздо бо­лее близким к природе. Пациент рассказал, как отец учил его делать из коры и веточек маленькие водяные мельницы, он и сейчас с огромным удовольствием сделал бы такую.

Образ его отца, так долго затуманенный «морозным» стек­лом его двери, стал теперь проясняться. Это происходило парал­лельно его возраставшему интересу ко мне (то есть к конкрет­ной личности) и оживанию детских воспоминаний, всплываю­щих на поверхность сознания и становящихся доступными для пациента.

В конце сеанса я проинтерпретировал сновидение, сказав, что, по-видимому, во сне отражается желание того, чтобы отец открыл для него свой мир женщин. Возможно, мальчиком он чувствовал, что отец не хотел его туда впускать.

В начале следующего сеанса пациент сказал, что теперь он смог наконец обсудить различные проблемы, касающиеся отно­шений с коллегой, Он высказал ему свои недовольство, претен­зии и ушел, впрочем, все время повторяя, что совершенно не хотел слишком его огорчать.

Потом он вспомнил, что, когда шел на сеанс, думал о том, как бы назвал автобиографию, если бы написал таковую. Пер­вое, что ему пришло в голову, был эпизод из детства, когда он отпустил ручной тормоз повозки с сеном и она угодила прямо в кучу навоза. «То есть когда-то, — сказал он, — я, должно быть, умел делать такие вещи, пока не нажал снова на тормоз. В течение двадцати лет я все время нажимал на тормоз».

Я выделил его слова о постоянном торможении и его осто­рожной попытке отпустить ручной тормоз и сказал: «Да, недав­но вы сделали несколько попыток отпустить тормоз, с. также высказать здесь некоторые критические замечания». Это был намек на его разнообразные попытки пристальнее разглядеть меня, при этом я имел в виду как позитивные, так и критиче­ские аспекты этого. К моему удивлению, пациент подхватил эту линию рассуждений.

П: Да, я уже давно замечал краем глаза, что на стуле перед ва­ми стоит микрофон, Я подумал, не собираетесь ли вы запи­сывать на магнитофон или, может быть, уже сейчас записы­ваете, [Я не записывал сеансы с этим пациентом на магнито­фон;данное сообщение основывается на подробных записях, сделанных во время сеансов,) А: Хотя разум и говорит вам, что я не стал бы ничего записы­вать без вашего согласия, но сейчас вы втайне допускаете это и с удовольствием предвкушаете возможность сильно по­критиковать меня, если бы я сделал подобную вещь за вашей спиной.

П: Хотя я и не верю в то, что вы можете это сделать, это дало

бы мне повод по-настоящему напасть на вас. А: Рассвирепеть,

П: Да, перейти в наступление. Между прочим, я бы ничего не имел против, если бы вы записывали. Думаю, что это пред­ставляет для вас интерес.

Отталкиваясь от этого краткого диалога, пациент вернулся к вопросу о профессиональных делах и достаточно прямо выска­зал мысль, что мог бы выступать более открыто на разных со­браниях. Он мог бы решиться сказать группе людей то, что раньше говорил лишь на ухо соседу,

А: Да, вы берете на себя инициативу. Вам хочется открыть себя другим.

П: Да, может быть, я слишком долго держал некоторые вещи в себе. И даже если я говорил что-то своей жене, этого было недостаточно. Не было завершенности, что ли.

Разговор снова вернулся к терапевтической ситуации. Паци­ент еще раз сказал: «Мне очень трудно разглядывать эту ком­нату, видеть ваши личные вещи».

Комментарий. В ходе этой терапии встал ряд вопросов, за­служивающих краткого упоминания. Читатель заметил отсутст­вие предположений о психогенезе заболевания (в том виде, в каком оно проявилось двадцать лет назад) этого пациента. Од­нако в контрпереносе можно явно увидеть, что аналитик был постоянно обеспокоен тем, не приведет ли высвобождение экс­пансивной энергии (которое должно произойти после тщатель­ной проработки явно невротических депрессивных конфликтов) к дестабилизации таких областей личности пациента, которые в психоаналитической теории связываются с генезом психотиче­ских состояний, в частности маниакальных (Abraham, 1924;М. Klein, 1935;Jacobson, 1953, 1971). Для того чтобы понять динамику этого случая, необходимо учитывать также и другие факторы, особенно воздействие на личность пациента длитель­ного приема лития — тему, которая ранее исследовалась мало (Ruger, 1976, 1986;Danckwardt, 1978;Schou, 1986). Психо­тропные средства неизбежно вызывают, наряду с психофарма­кологическим, и психодинамический эффект. Для данного паци­ента литий стал символом материнских запретов. Он вырвался из типичных подростковых гипоманических переживаний, кото­рые слишком сильно захватывали его, а лекарство создало для него защитную броню, которую он не решался снять. Поэтому технически для аналитика было важно вместе с пациентом не концентрироваться вначале на прекращении приема лития, а сфокусировать внимание в первую очередь на проработке фак­торов, снижающих работоспособность пациента, которые были связаны с трудностями в отношениях с отцом.