И все же самой главной характеристикой кризиса, по мнению методологов, является существование таких противоречий между теоретическими конструкциями и эмпирическими данными («аномалии»), которые значимым кругом компетентных ученых (научным сообществом) осознаются как принципиальные, требующие разработки новых теоретических представлений.
Обычные примеры из истории классических естественных наук подчеркивают: дело не в важности противоречия, а в его принципиальной необъяснимости. Так, для физиков конца XIX в. опыт Майкольсона-Морли был легким облачком на небосводе почти безупречной теории. Но каким бы ни было это легкое облачко, оно все-таки воспринималось как облачко. И пусть ни Майкельсон, проводивший этот опыт, ни Эйнштейн, его объяснивший, не придавали этому эксперименту особого значения, в сознании физиков существовало ощущение не объяснимого обычными средствами противоречия. Потому, в частности, теория относительности, развеявшая эту неясность, была сравнительно быстро принята научным сообществом.
Примеры подобных противоречий в психологии привести не сложно, поскольку ни один эмпирический феномен толком никогда не был убедительно объяснен. Этого уже было бы достаточно, чтобы считать подтвержденной выдвинутую гипотезу о кризисе в психологии как устойчивом ее состоянии с момента зарождения. Однако, на мой взгляд, в психологии сложилась более трудная и удивительная ситуация. Противоречие между теорией и эмпирикой, которое выступило как принципиальная аномалия, на самом деле понималось еще до возникновения психологии как самостоятельной науки и затрагивало самый важный для нее вопрос — вопрос, без ответа на который психология как наука, казалось бы, вообще не могла существовать.